Андрей Анатольевич Посняков 
Власть шпаги

Лоцман – 1

«Власть шпаги / Андрей Посняков»: АСТ, Издательский дом «Ленинград»; Москва, Санкт-Петербург; 2020
ISBN 978-5-17-122148-5
Аннотация

Середина XVII века. Неспокойно на северных русских границах: новый шведский король Карл Густав стремительно наступает по всему побережью, грозя вот-вот превратить Балтийское море во внутреннее «шведское озеро». Государь Алексей Михайлович понимает, что новой войны со шведами не избежать…
Никита Петрович Бутурлин, мелкопоместный русский дворянин, сильно озабочен собственной жизнью. Хозяйство его давно пришло в упадок, остались лишь верные холопы да интриги с могущественным соседом из-за земли и лесного озера. Дабы совсем не пропасть, Бутурлин промышляет лоцманским делом — водит торговые суда по Неве-реке до шведского города Ниена. Там, в Ниене, проживает одна девушка, что так нравится Никите… Однако суждено ли им быть вместе? Тем более что вот-вот начнется война, и Бутурлин уже получил от самого воеводы, князя Петра Ивановича Потемкина, очень важное и опасное задание, связанное с крепостью Ниеншанц…

Андрей Посняков
Власть шпаги

Глава 1

В лето одна тысяча шестьсот пятьдесят пятого года казалось, что самые худшие времена для богоспасаемой земли русской оказались уже позади. Отгремела, отгорела Смута, когда, чудилось, не будет больше никогда матушки России. Но нет, воспрянула Русь, возродилась, сбросив с себя орды самозваных правителей, поднималась, потихоньку накапливая силы.
Однако же не было спокойствия в государстве Российском и на границах его. С юга пускались в набеги крымские татары, жгли, убивали, грабили, уводя в гнуснейшее рабство тысячи русских людей. На западе не утихала новая война с Речью Посполитой, уже был возвращен Смоленск, уже прошла знаменитая Переяславская рада, и войска гетмана Богдана Хмельницкого принесли присягу московскому государю Алексею Михайловичу Романову.
Не было спокойствия и на севере — новый шведский король Карл Густав, продолжая дело Густава Адольфа, стремительно наступал по всему побережью, грозя вот-вот превратить Балтийское море во внутреннее «шведское озеро». В самой же России тоже было неспокойно. Начал церковную реформу новый патриарх — Никон, всколыхнувший все общество и вскоре возомнивший себя выше самого царя. Хитромудрые бояре, взалкав славы средневековых алхимиков, а пуще того, обуяны жаждой пополнить собственную мошну, надоумили государя велеть принимать медные монеты наравне с серебряными, да еще повысить цены на соль…
Народ начинал бунтовать… Бунташный век — так и прозвали все семнадцатое столетье! И прозвали не зря.

* * *

— Удар! Удар! От плеча… Живо! Живо!
Сверкнул клинок, разящая сталь, отразив теплое первомайское солнце, ударила да прямо Никите в глаз.
— Стойте-ка, парни, — Никита тотчас же прищурился, махнул рукой. — Кому говорю — стой!
Семен и Ленька — обычные деревенские парни, недоросли лет по шестнадцати — застыли, опустив тяжелые боевые шпаги. Засопели, зыркнули исподлобъя — мол, чего это их… на самом интересном месте.
Ленька — тот посмелей был, поувертистей, да и вообще на язык востер — поклонясь, приложил левую руку к сердцу:
— Никита Петрович, батюшка! Неужто опять напортачили? Чегой-то не так?
— Да все так, — Никита Петрович снова махнул рукой и ухмыльнулся, усаживаясь на лавочку, устроенную как раз под старым развесистым кленом, что рос у покосившегося забора, прямо напротив небольших двухэтажных хором, некогда добротных, а ныне давно уже требующих доброго ремонта.
Честно сказать, не очень-то Никита Петрович Бутурлин — крепкий двадцатипятилетний молодец с длинными, завитыми по шведской моде патлами и небольшой бородкой — походил на батюшку. Впрочем, ежели брать социальный статус — то да, Никита все ж таки был беломосец (или, как говорили в старину — своеземец), помещик, владелец землицы с деревенькой Бутурлино и «со людищи» в количестве тридцати пяти душ, из которых большая часть — девки да бабы, потом еще дети малые, а уж что касаемо мужиков — то тех кот наплакал, увы. И как быть, коли государь Алексей Михайлович, дай ему Бог здоровья, призовет на службу ратную «дворянина Бутурлина» конно, людно и оружно? Кто у сего дворянина в боевых холопах-то? Да вот эти — Семка с Ленькою, да еще, ежели по сусекам хорошенько поскрести, хорошо если души три наберется. И всё!
Боевых холопов — молодых парней — приходилось учить. Еще бы, от этого в бою жизнь зависела — и их самих, холопов, и — что куда важнее — помещика.
— Добро, добро, вьюноши! — пригладив растрепавшуюся шевелюру, Никита Петрович успокоил дворовых и, поднявшись со скамейки, протянул руку: — Семен, шпагу сюда! Ленька — на позицию… Ноги, ноги под прямым углом поставь… Ах, да вот этак!
— Слушаюсь, батюшка!
— Нападай! Нападай, говорю! Живо!
— А-а-а-а!!! — мысленно перекрестясь, жилистый и верткий Ленька упрямо склонил голову и бросился на своего хозяина. Ударил… По-настоящему, от души — Бутурлин даже в учебном бою не терпел халтуры.
Ловко отбив удар, Никита Петрович повернулся, пропуская нападавшего мимо, и тут же контратаковал — нанес удар от локтя, красиво, умело и быстро. Словно молния сверкнула — оп!
В последний момент Бутурлин придержал клинок, ухмыльнулся:
— Посейчас я бы тебе все плечо рассек! И помер бы ты, паря, от потери крови, скончался бы в страшных мучениях. А все почему?
— Почему, батюшка?
Помещик зло сплюнул:
— А по кочану, чтоб вас волки сожрали! Я сколько раз говорил — не выходите из круга! Мысленно круг обрисовали — и там, в этом кругу, и действуйте!
— Ну уж… все в одном кругу, батюшка?
— Ох, язви тя! Ох, стоеросовые! — Никита Петрович с возмущением покачал головой и опустил шпагу. — Да поймите ж вы, теляти дубоголовые, что систему сию, что я вам вот уже сколько втолковываю, вовсе не дурни придумали… совсем-совсем не дурни. И слово «дестреза» в переводе с гишпаньского означает — мастерство! Мастерство, вьюноши! А не дуболомство.
Бутурлин несколько подобрел — нравилось ему учить молодежь всяким воинским премудростям, чего уж. Когда-то ведь и его самого учили… вернее — учил. Старый пират Жоакин Рибейруш, рубака из далекого португальского городка Кашкайша, вот уже более двадцати лет как осевший в шведском Ниене, что располагался на брегах полноводной реки Невы — по-шведски «Новой», у впадения в оную другой речи, называемой финнами да ижорцами Охтой — Медвежьей рекою. Красив Ниен, красив… а уж какие там девы! Эх…
Вспомнив о ниенских девах… вернее, об одной деве… молодой человек помрачнел и, вернув шпагу Семке, вновь уселся на скамейку, под сенью развесистого, шумящего кроною клена, еще даже не успевшего покрыться первой весенней листвой. Едва-едва только почки проклюнулись, да.
Уселся Никита Петрович, набычился, опустив глаза и стараясь справиться со вновь нахлынувшим откуда-то изнутри безысходным щемяще-грустным чувством, настолько грустным и настолько безысходным, что справиться с ним можно было только одним давно уже проверенным способом. Только одним… Каким все с подобным недугом справлялись.
— Ленька! — вскинув голову, помещик окатил парней стальным взглядом. Синие глаза Бутурлина вдруг сделались злыми, и в уголках их притаилось некое бешенство… кое тоже нужно было залить, и залить немедля…
— Рому тащи! Поди, на леднике осталось еще…
— Да как же осталось-то, батюшка? — озадаченно заморгал холоп. — Третьего дня еще сами изволили выкушать. До последней капли.
— До последней? — Бутурлин недоверчиво почесал бородку. — Третьего дня, говоришь? А вчера я что пил?
— Так медовуху ж, батюшка!
— Медовуху? Ну, давай медовуху!
— Так это… милостивец… — снова замялся Ленька. — Медовуху-то вы тоже того… выкушали до последней капли.
— Дьявол вас разрази! — сплюнув, Никита Петрович выругался и внимательно оглядел округу, словно бы надеясь увидеть завалявшийся где-нибудь жбан. Ну вот, случайно так блеснет — в репейнике или под забором… или вот, на грядках, где дворовые девицы недавно посеяли лук!
Не! Не блеснуло, язви ее… Неужто и впрямь — все?
Впрочем, проблема была решаема.
— К Хомякину скачи, чего уж, — махнул рукой Бутурлин. — Уж у этого сатрапа всегда сыщется… Поди вон, Жельку седлай… она быстрая…
— Желька-то быстрая, милостивец, — холоп вновь поклонился. — Токмо это… Хомякина-то на усадьбе нет. На той седмице еще ко себе на Новгород отъехал. Дороги, говорит, подсохли, дак… Язм его людишек на реке повстречал, так они…
— Ну, отъехал и отъехал, пес с ним, — раздраженно хмыкнув, Никита Петрович поднялся на ноги. — Тиун его мне, чай, не откажет…
— Тиун без монеты не даст!
— Не даст, батюшко, — с поклон подтвердил и второй слуга — Семка. Чернявый, осанистый, он чем-то походил на медведя… хотя в том же фехтовании временами проявлял недюжинную ловкость!
— Не да-аст! — скривившись, передразнил помещик. — Чтоб вам девки так отвечали. Ладно… Что, у нас совсем ни копеечки нету?
— Совсем, милостивец, — парни смущенно переглянулись. — Ни копеечки, ни даже пула медного не завалялось.
— А ежели поискать?
— Так вчерась искали уже. И — третьего дня.
— Да-а… — вздохнув, Бутурлин почесал роскошную свою шевелюру. — Водка-то у них есть… Только тиун-управитель хомякинский ее под честное слов не даст, тут вы правы. Может, обменять на что? Вот ведь мысль, а? Выменять! На что только? Ну, давайте, давайте, мозгами-то шевелите, думайте! Не все ж я один за вас башкой работать должен.
— Может, батюшка… — Ленька нерешительно покачал на руке шпагу…
— Я вот те за такие слова высечь велю! — тут же взвился Никита. — Ишь, что удумал, телятя! А биться, коли государь призовет, чем будем?
— Так, Никита Петрович, свет… Рогатины ж есть! Да ослопы!
— Сами вы ослопы!
И короткие крепкие копья — рогатины, как и увесистые, утыканные гвоздями, дубины — ослопы — в хозяйстве Бутурлина, конечно, имелись. Даже короткая пищаль имелась — карабин рейтарский…
Эх, пойти бы в рейтары! Добраться до Москвы, записаться в полки иноземного строя… капитаном или хотя бы сержантом! Государь все дает — и жалованье, и амуницию, и… Только вот берут туда далеко не всех служилых… без связей — и думать нечего! А откуда у мелкопоместного дворянина связи в Москве? Вот то-то же…
Может, и впрямь — заложить шпагу? Их ведь четыре штуки. Два клинка — хорошие, миланской работы, и два так себе… один так и вообще уже проржавел… вот его-то и заложить, обменять на жбан водки. Да уж! Хитрован тиун ни за что худую вещь не возьмет.
— Тьфу ты! Прямо хоть сам в холопы запродавайся! Неужто на усадьбе продать больше нечего? А ну, пошли-ка, поищем, ага.

Вложив шпаги в ножны, вся троица направилась к усадьбе. Впереди шагал сам хозяин, дворянин, помещичий сын Никита Петрович Бутурлин. Синеглазый, высокий, жилистый, с подстриженной вполне по-европейски бородкой и пышной темно-русою шевелюрой, он был одет в немецкое платье — рубаха с отложным воротником-кружевом, легкий кожаный жилет — колет, короткие штаны — кюлоты, уже по модному, без всяких там буфов-разрезов, как носили еще лет пять-десять назад. Немецкое платье удобно — и не жарко, и видно сразу, что не простой человек идет. Так половина тихвинского посада одевалась — всякие там таможенные дьяки, толмачи, лоцманы. Настоятель обители Тихвинской, Богородичного Успенского монастыря, архимандрит Иосиф уж как с этим боролся, многим епитимью накладывал — а все без толку. Ну, удобней просто… Да и в том же Ниене средь остальных не выделяться… Так и отче Иосиф махнул рукой — пес с ними. А ведь архимандрит был в тихвинской земле — главный. Посад-то и землицы вокруг на многие версты — все Нагорное Обонежье новгородское — обители принадлежало. И все монастырю были должны. Купчишки все, мастеровые, крестьяне… толмачи, лоцманы…
Лоцманским трудом и сам Никита Петрович не брезговал — деньга, она лишней не бывает, — нанимался, как и многие вконец разорившиеся своеземцы, однодворцы-помещики. Землица в здешних местах худая, все от погоды зависит, да лето на лето не приходится. Многие вообще в такую нищету впадали, что распродавали всех своих крестьян с землицею, да и сами б запродались в холопы, коли б царский указ сие строго-настрого не запрещал. Ну-ка, вся помещичья мелочь — в холопы? А кто государю служить будет? Являться конно, людно, оружно…
Да уж, не сказать, чтоб очень хорошо жили мелкие дворяне-помещики на северных русских землях. Всяко жили. Иной раз — как-то перебедовывали, а частенько же впадали в полное разорение. Вот, как и отец Никиты, Петр Иванович Бутурлин, скончавшийся от лихоманки три лета назад. Матушка — царствие ей небесное — преставилась еще раньше, тоже от какой-то болезни. Вот и остался Никита один… Подзаработал на лоцманской службе деньжат, женился… Да опять — мор! А что — порт рядом, купцов полно — заразу разносят! Померла молодая женушка, да и сам Никита Петрович едва не отправился на тот свет… лишь каким-то чудом оправился, выжил, все хотел добраться на соседний Больше-Шугозерский погост, сделать подношение храму. Так бы и сделал, да вот только подносить-то пока было нечего.
— Так… я в доме гляну, а вы — по амбарам, — отдав распоряжение дворовым, молодой человек поднялся по высокому крыльцу в хоромы… Ну, это уж так называлось — хоромы, по-старинному, а лучше сказать — просто большой несуразно построенный дом. Горница вполне просторная, с печью, опочивальня, светлица, сени… В сенях, у распахнутого оконца, сидели на лавке девушки в сарафанах — пряли шерсть. Девы эти, холопки, так и звались — сенные. Аж целых три штуки! Марфа, Фекла и Серафима. Все молодки — на выданье. Мастерицы — жалко на сторону отдавать… на своих парнях и женить, ага, так и сладить.
При виде вошедшего в сени барина девчонки поспешно встали и поклонились:
— Здрав будь, кормилец.
Кормилец, язви их… Кто б самого покормил!
— И вы будьте здравы, девы. Шерсти хватает пока?
— Да покуда хватает.
— Ну, трудитесь…
Прошел Бутурлин в горницу. Поклонились сенные девушки ему в спину. Меж собою переглянулись, зашептались. Красив был молодой господин, осанист — тут уж не отнять. Красив, да беден — кому и то знать, как не холопам? Приживешь от такого дите — и что? Так и голодовать дальше.
В горнице Никита Петрович уселся в резное шведское полукресло (еще батюшкино) и задумчиво осмотрел помещение. Сквозь раскрытое окно доносились птичьи трели: в кустах, возле росших у самого дома берез, пели жаворонки, из лесу им вторила кукушка. Гулко так куковала — ку-ку, ку-ку… По двору важно бродили куры. Не так уж и много их и осталось — всего-то дюжина, да пара петухов.
Петух! Может, его и обменять на водку-то? Выглянув в окно, Бутурлин задумчиво потеребил бородку. Обменять-то, наверное, можно… А вот как потом без петуха? И курям, и… В голодный-то год всяко на суп сгодится! Не-ет, без петуха никак. Тогда что?
Рассеянный взгляд помещика упал на шахматную доску с расставленными фигурами, раскинутую прямо на столе. Шахматы? Не-е! Как время-то коротать долгими зимними вечерами? Не все же шпагой махать да учить дворовых азам гишпаньского фехтования — дестрезе, припоминая приемы, описанные мэтрами вроде Каррансы или Жерара Тибо. Все эти круги, меры пропорции, стойки… Вообще, конечно, полезная вещь! Очень. Правда, больше в дуэлях, нежели на войне… Там не до кругов уж точно… Хотя — как сказать! Любой бой в конце концов распадается на ряд конкретных схваток. Вот тут-то дестреза — в самый раз! Удары, уколы, стойки…
А ну-ка, посмотрим, что у нас в сундуках?
Подумав так, молодой человек хмыкнул. А то он не знал, что там в сундуках? Никакого особого добра, так — всякое старье, рухлядь. Пара кафтанов, ферязь да проеденная молью шуба. Хорошая, в общем-то, шуба, лисья, парчой крытая… ну, не парчой — тафтою, узорчатым бархатом. Эх, кабы не моль — можно было б и шубу толкнуть. Или — доспех? Старый батюшкин бахтерец?
Распахнув сундук, Бутурлин вытащил доспех, встряхнул да с грустью погладил кольчужные кольца, провел пальцами по металлическим пластинам. Нет, от мушкетной пули не защитит… а вот от сабельного удара — пожалуй. Да и, если пуля на излете. Конечно, хорошо бы кирасою латной бахтерец сей заменить… да где ж ее взять, кирасу-то — чай, немаленьких денег стоит. Нет, пуст будет. Мало ли. Призовет государь — и в чем на поле брани идти? С голым брюхом?
А вот и шлем… Хороший, добрый шишак! Цельнокованый, полукруглый, с небольшой шишечкой в навершье, с защитными пластинами по бокам. Сверкающий тусклым металлом, ничуть не ржавый — уж об оружии-то молодой помещик заботился. Ну, как без шишака в бой? Недаром в «Учении и хитрости ратного строения» Якоба фон Вальхаузена сказано: «…мушкетёру же надобен шишак, потому, что не одно, что от посеку, но и на приступех от каменья и от горячей воды и от иных мер, и для того мушкетёру шишак добре пригож, что на затравках и в напусках от рейтар большая поруха над головою живёт».
Все правильно, все так. Вальхаузен этот, видать, знал, о чем писал. Жаль, труд его на Руси-матушке только недавно перевели, лет семь-восемь назад.
Господи, какой же сейчас год? — неожиданно для себя самого задумался вдруг Бутурлин. От венчанья на царствие государя Алексея Михайловича минуло уж лет десять… Значит — если по-немецки — сейчас одна тысяча шестьсот пятьдесят шестой год от Рождества Христова. А от сотворения мира… это долго считать надобно.
Так! Не шишак и не бахтерец. Тогда что же… выходит — шубу? Ну да, на что она? Чай, не в Кремль ездить.
Вытащив шубу из сундука, Никита Петрович разложил ее на столе, сдвинув в сторону шахматы. Полюбовался. А вроде и ничего! Вон мех как играет! Ежели издалека смотреть… А вот если вблизи… Ну, да неужели, такая роскошная шуба — пусть даже и старая — двух-трех жбанов водки не стоит? Даже и перешить — полушубок сделать… Ах, тут еще и дырки… Жаль… А ну-ка…
Выглянув в дверь, Бутурлин позвал сенных девушек:
— Эй, Фекла, Марфа. Кто из вас шить добро может?
Девчонки вошли, поклонились:
— Да все мы, батюшка. А пуще того — Серафима. Уж так она вышивает, так…
— Ну, Серафима так Серафима… Иди сюда. Остальные — свободны. Работой своей занимайтесь.
Две девы с поклоном ушли, осталась одна — Серафима. Поклонилась, очи долу опустила скромненько. Сарафан, рубаха льняная до пят, ноги босы, из-под платка — коса светлая девичья. Ресницы долгие, пышные, трепетные…
Никита Петрович встряхнул шубу:
— Дырки видишь ли?
— Вижу, батюшка.
— Заштопай, ага… Только это, шубу в сени не носи — там места маловато. Здесь вот, в горнице, и штопай. Поняла?
— Поняла, батюшка, — ресницы кротко дернулись. — Только это… мне б за иголками-нитками сходить.
— Так сходи! Только давай того, побыстрее.
— Да я, батюшка, мигом!
Повернулась, умчалась девка. Ударила по плечам коса.
Покусав губы, Бутурлин в который раз уже взглянул на шубу. Эх, дырки, дырки… Ну, ежели эта мастерица зашьет… А вот, кабы не дырки, кабы новая? Сколько б тогда потянула сия шубейка? Лисий мех, тафта с узорочьем… Рубля четыре — точно! Рейтарское жалованье за целый год. Хм… ну, пусть не четыре — пусть рубля три, два… Не рейтарское жалованье — стрелецкое. Эх, был бы простолюдином — записался б в рядовые стрельцы! А что? Чего плохого-то? В командиры-то не возьмут, хоть и дворянин — там тоже все должности по наследству. А вот в рядовых бы… Представить только — конь, оружие, кафтан — из казны! Еще и жалованье, и еще три рубля — на постройку избы. В слободе под оную место выделяли. Да еще промыслами всякими можно заниматься. Не жизнь — сказка. Служи себе, да в ус не дуй! Тут же… Коня себе и дворовым — сам купи, оружие, экипировку — тоже. А конь, как ни крути — пятнадцать рублей стоит. И пищаль — мушкет — десятка! Это ж откуда такие деньги взять? Жалованья, между прочим, пять рублей в год положено… да давненько уже его не видали! Хоть беги в Разрядный приказ — жалуйся. На самих же ярыжек дьяков! Скорей бы уж поверстали на какую-нибудь войну… уж тогда точно жалованье бы выплатили, да еще и трофеи. Уж тогда разжились бы, ага…
За дверью послышались чьи-то шаги…
— Кто там еще? Ты, Ленька?
— То, батюшка, я — Серафима. С нитками пришла.
— А! Заходи, заходи. Вот те шуба…
Усадив холопку на лавку, Никита Петрович подтянул чулки и, звеня пряжками модных немецких башмаков, спустился во двор — поглядеть, чем там заняты слуги. Прошел мимо пилевни и гумна, к амбару. Сквозь неприкрытую дверь послышались голоса…
— Не, Семен, рогатину — никак нельзя. И саадак — тоже. Лук да стрелы где таскать будем? Чем воевать?
— Дак, может, и не призовет господина нашего государь.
— Может, и не призовет. А вдруг — призовет? Тогда что?
Войдя, Бутурлин оперся на дверной косяк, ухмыльнулся:
— Вот что, парни, оружие продавать не будем.
— Так я же и говорю, милостивец! — радостно обернулся Ленька. — С дубиной этой вот, стоеросовой, спорю.
— Сам ты дубина!
— А ну — цыц! — помещик быстро прекратил перепалку. — Коли силушки дурной много, так живо велю высечь.
— Помилуй Бог, батюшка!
— Вот что, парни! — потянулся в дверях Никита Петрович. — Ты, Семен, давай, тут с оружием разберись. Где что почистить, подправить надо — почисть и поправь.
— Слушаю, господин.
— А ты, Ленька, лошадку оседлай, напои и будь наготове. Скоро поскачешь.
— К хомякинским, господине?
— К ним. Да, на озерко наше заедь. Погляди, как там.
Небольшое безымянное озерко, лежащее в лесу, на полпути между усадьбами Хомякина и Бутурлина, каждый из этих уважаемых господ считал своим еще с древних новгородских времен. По писцовым книгам, впрочем, в вопросе о принадлежности озера было не разобраться, а потому еще издавна и Хомякины и Бутурлины, когда выпадали время и оказия, попеременно жаловались друг на друга в московский поместный приказ. В последнее время приказные дьяки благоволили Хомякину, чем тот неоднократно хвастал, за глаза обзывая соседа «худородным», и всерьез грозился «примучить» всех бутурлинских людишек, «буде будут изловлены возле чужого озера»! Такой вот «добрый сосед», чтоб ему, паскуде, сдохнуть. Впрочем, водку все равно взять больше не у кого. Ну, не ехать же в Тихвин, на посад? День — а то и два — туда, да потом обратно… И там еще загуляешь в кабаке… Ага, загуляешь! Было б на что бы.

К чести юной рукодельницы Серафимы, с шубой она управилась быстро. Пришила оторвавшиеся пуговицы, заштопала дырки так, что любо-дорого посмотреть. Уж такую шубу теперь за целый рубль можно было продать… ну, за полтину — точно!
— Эх ты ж, мастерица! — расчувствовавшись, Никита Петрович схватил деву в охапку да чмокнул в щечки. — Ну, беги, беги. Потом это… награжу, чем уж смогу.
— Благодарствую, боярин батюшка…
— Да не боярин я, ты ж ведаешь!
— Все одно — благодарствую!
Строго взглянув на хозяина, девушка поклонилась в пояс. Эх, дева, дева… Вот такая же, с глазами цвета светлого весеннего неба, осталась там, в Ниене. Красавица Анна Шнайдер, дочь немецкого купца Готлиба Шнайдера. Именно его корабль и вел лоцман Никита Бутурлин из Ладоги в Ниен. Всего один корабль и был у купца Шнайдера… Зато какая красавица дочь!

— Господин, лошадь готова! — постучав, доложил Ленька. Высокий, нескладный, но жилистый, ловкий… Рыжеватые волосы, стриженные «под горшок», веснушки по всему лицу. Обычный парень, каких много. Но — к фехтованию явно имел талант! Сказать по чести, из всех своих пяти боевых холопов именно на этого нескладного с виду парня больше всего молодой господин и рассчитывал. Так, а на кого больше? Ну, разве что еще на Семена, но тот неповоротлив… Хотя дубиной бьет — закачаешься! Да какое там — закачаешься? Охнешь — не встанешь. Нет, Семка тоже полезен. Что же касается остальных… Ферапонт с Силантием староваты уже, еще покойному батюшке служили, Игнатко же слишком еще юн — и четырнадцати годков нет. Куда такому на войну? Однако ж других больше нет. Игнатку, к слову сказать, Бутурлин тоже обучал фехтованию. Вернее сказать — пытался. Боевая шпага была еще слишком тяжела для тоненького и робкого в схватке подростка. Он даже лук как следует натянуть не мог. Разве что из карабина выстрелить — то да, получалось. Зато Игнатка умел читать! Между прочим, сам выучился! И еще немножко говорил по-немецки и по-шведски — ну, к этому уж приложил руку хозяин.
— Готова, говоришь? Вон, бери шубу… Что делать — знаешь. Да! Игнат у нас где?
— Так, господине, на озерко ушел, с утра еще. Вместе с девками — за рыбой. Крючки они еще вчера поставили…
— Крючки — это хорошо, — потянувшись, Никита прищурился и посмотрел на солнце, уже поднявшееся высоко над старым кленом… Припекало уже, хоть и начало мая, ага. Судя по солнышку — дело к обеду.
— Так это… им уже давно вернуться пора.
Ленька задумчиво поморгал:
— Может, еще рыбу остались половить.
— Может. Вот ты и заглянешь на обратном пути. Только не задерживайся, ага!
— Понял, господине.
— Тогда — в путь! — в нетерпении напутствовал Бутурлин. — Скорей возвращайся! И — без пустых рук.
— Может, господин…
— Что еще?
— Может, велеть сенным обед подавать?
— Вот уж о моем обеде ты не беспокойся! — помещик зло прикусил губу. — Давай уже, поезжай живо. Жду!
— Слушаюсь, милостивец Никита Петрович!

Отправив дворового за водкой, Бутурлин в нетерпении заходил по горнице туда-сюда, и всякий раз проходя мимо окна, выглядывал, словно бы высматривал, не возвращается ли уже Ленька? Ну, рано, конечно, еще было ждать возвращения, Никита даже увидел, как выскочил из зарослей всадник, повернул на Кузьминский тракт, помчался, погоняя лошадь. Быстро, чего уж! Шубу бы только не потерял.
Усевшись на широкую лавку, покрытую медвежьей шкурой, молодой человек взял лежавшую на подоконнике недочитанную немецкую книжку о приключениях какого-то мелкопоместного саксонского дворянина, случившихся не так уж давно — во времена Валленштейна и удачливого шведского короля Густава Адольфа, с коим тогда как раз и союзничала Россия. Шведы тогда многим наподдали и, осилив едва ль половину книги, Никита Петрович уже знал — почему. Здесь не только в воинской дисциплине дело. Полковая артиллерия! Вот оно что! Легкие — почти при каждом батальоне — пушки. Где надо — развернули, пальнули, куда надо — запрягли лошадок, подвезли. Нет, все-таки артиллерия в бою — первое дело. Особенно когда кавалерия летит лавой, какие-нибудь там польские или венгерские гусары… Вот по ним-то — прямой наводкой, шрапнелью! Да потом — мушкетный залп. Быстро весь гонор слетит, так-то!
Впрочем, это многие полководцы знали. Тот же Валленштейн, Густав Адольф, Якоб Делагарди, а из наших — покойничек князь Михаил Скопин-Шуйский, что был отравлен еще в Смуту не пойми кем. Да и не очень тогда и искали, кто отравил, оно и понятно — Смута!
Да уж — глянув в книжку, Бутурлин покачал головой. Теперь уж таких полководцев нет, поизмельчал народ. Хотя… Государев воевода князь Петр Иванович Потемкин! Этот — да. Этот — может. Ничуть не хуже Валленштейна или какого-нибудь там Батория! Вот под началом такого человека можно и повоевать… как уже случалось с года два-три назад в Речи Посполитой, как раз перед знаменитой Переяславской радою. Лихое времечко было, ага! С тех пор и воевода-князь Никиту Бутурлина запомнил, как воина храброго и деятельного…
Эх, поскорей бы призвал государь! Должен, должен призвать, в самое ближайшее время! Раз уж война идет, так — почему бы… Повоевать! Отвлечься от всех мыслей паскудных, от светлого образа Анны, Аннушки, Анюты… Эх! Да где же это черт Ленька? Да привезет ли он водку, наконец?!
Кто-то осторожно постучал в дверь. Никита Петрович обрадованно отбросил книгу:
— Ленька! Уже? Вот молодец!
— Господине, можно?
Нет, не Ленька. Да и как он мог успеть? Девчонка та, сенная, холопка — Серафима. Однако же — мастерица, да.
— Чего тебе? — скосив глаза, хмуро бросил Бутурлин. — Обедать — нет, не буду. Вот, как Ленька вернется — тогда поглядим.
— Я, батюшко, не про обед, — переступив порог, девушка низко поклонилась. — Наперсток забыла.
— Наперсток? Ну, иди, посмотри тут…
Пожав плечами, молодой человек вновь потянулся к книжке — все ж лучше умного немца почитать, чем болтать по-пустому с глупой холопкой.
— Ой, батюшка… Может, наперсток-то мой под лавку закатился? Я погляжу?
— Погляди, погляди…
Склонилась девка, руками под лавкой зашарила… Платок ее скромненький, белый, развязался, упал… да прямо барину на колени.
— Ой!
Смутилась холопка, на хозяина глянула… Волосы пышные от бьющего через окно солнышка золотом сусальным блеснули, глазищи голубые словно ожгли огнем! А как ресницы затрепетали! Ох, красива девка-то, красива… И как это он, Никита Петрович, раньше такое богатство не углядел? Впрочем, обижать девушку не хотелось. И что с того, что он, Бутурлин, помещик, а она — его девка дворовая? Все же — человек. Мастерица какая… и вот — красавица, да.
— Ты, милая, может, кваску хочешь? — прогнав грустные мысли, улыбнулся помещик.
— А, господине, испила бы! — губки пухленькие растянулись в улыбке, глазки голубенькие заблестели. — Коли угостишь — выпью.
— Ну, садись, садись, — подвинулся на лавке Бутурлин. — Посейчас прикажу квасу… Эй, кто там есть?
— Да, батюшка, я б и сама сбегала. Квас-то на леднике, недалече.
— Ну, беги, чего уж… Наперсток-то свой нашла?
Про наперсток девчонка ничего не ответила, не успела. Метнулась, убежала, только пятки сверкнули, да дернулась, ударила по плечам коса. Так вот, с непокрытой головой, и унеслась Серафима, забыла и платок повязать. Эх, красива дева…
Обернувшись, Никита глянул в окно — не скачет ли Ленька? Не, нету. Да и рановато еще. До хомякинской-то усадьбы почитай с десяток верст. Пока доскачет, пока шубу продаст, водку купит… Да еще на озерко завернет, проверит, как там? Не-ет, надо б со знакомым купцом тоже отправить в Поместный приказ письмишко… да не пустое — чего-нибудь к жалобе приложить. Хоть какой-никакой завалященький золотой или там, перстень. Хм… перстень… был бы — приложил бы. Э-эх, призвал бы государь на войну!

— Вот, господине, квасок — пей!
Прибежала Серафима, раскраснелась вся. Крынку с квасом на стол поставила. Молодой господин усмехнулся:
— А кружки-то ты, что же, забыла?
— Ой! — сконфузилась дева. — Забыла! Правда и есть. Я посейчас…
Бутурлин быстро схватил холопку за руку:
— Да хватит тебе уже метаться-то! Садись… Прямо вот из крынки пей. И я попью… Да пей, говорю! Чай, не велики князья, без кружек обойдемся!
Добрый оказался квасок, холодный, хмельной, забористый — жажду любо-дорого утолить. Никита Петрович даже захмелел немного, а уж про деву и говорить нечего. Уселась Серафима на лавку, ладонями замахала:
— Уф! Жарко как.
— Так сарафан сними, — хмыкнул-пошутил помещик.
Зря так пошутил! Вскочив с лавки, девушка лукаво сверкнула глазищами:
— А и сниму! Запросто. Коль уж ты, господин, велишь…
— Да не велю я!
А уж теперь — говори — не говори, а первое слово дороже второго! Не-ет. Судя по взгляду лукавому, вовсе не за перстнем явилась крепостная красотка, за чем-то другим — за чем — она сама знала. Знала и не стеснялась.
Быстро сбросив с себя сарафан, осталась в одной летней рубахе из тоненькой льняной ткани. Уселась на лавку, голову набок склонила:
— Ой, господине… Что-то у меня на шее… глянь… Может, слепень какой укусил?
— На шее, говоришь…
Еще ниже склонила голову дева, сверкнула в вырезе рубашки грудь… А на белой нежной шейке… нет ничего не было, никакого укуса, но… Так хотелось ее поцеловать!
Бутурлин не выдержал, поцеловал юную красавицу в шею, рука его, словно сама собой, скользнула в вырез, нащупав трепетно юную грудь с розовым, быстро твердеющим сосочком…
Серафима тяжело задышала, пышные ресницы ее дернулась…
— Ах, господине… в опочивальню иди…
— Как скажешь… — поцеловав деву в губы, так же шепотом отозвался помещик. — Иду… Жду…
— Я скоро!
Никита Петрович едва успел сбросить одежку, как юная одалиска предстала пред ним нагая, во всей красе! Длинные стройные ножки, плоский живот с темной ямочкою пупка, грудь… не большая, но и не маленькая, трепетно вздымающаяся, зовущая…
И ясные голубые глаза… Распущенные волосы, хлынувшие по плечам золотым водопадом!
— Иди сюда, милая…
Обняв деву за бедра, Никита принялся целовать пупок, потом опустился ниже… руки его скользнули по спине красавицы, лаская, нащупали позвоночник, лопатки…
— Ах…
Схватив деву в охапку, Бутурлин бросил ее на ложе… послышались стоны… скрип…

— Ты, Серафима, замуж-то хочешь? — чуть погодя, раскинувшись, негромко спросил помещик.
Юная красавица улыбнулась:
— Да надо бы, господине. Мы ж народ подневольный — за кого укажешь, за того и пойду.
— Надо, чтоб тебе нравился.
— Да уж это пустое. Лишь бы заботился да не бил.
— Бить станет — только скажи…
Никита Петрович потянулся и с нежностью погладил любовницу по спине. Девушка задумчиво покусал губки:
— Ой, батюшка… Ты и впрямь, как я попрошу, сладишь?
— Сделаю! Слово даю. А Бутурлины слов на ветер не бросают!
Привстав на ложе, молодой помещик горделиво выпятил грудь, словно находился сейчас на государевом войсковом смотре, а не в кровати с молодой да красивой девкой. Впрочем, помещиком Никита Петрович был не злым, можно сказать, добрым, и людишек своих никогда зря не тиранил.
— Я вот что думаю, милостивец, — прижившись к широкой груди любовника, тихо протянула девчонка. — Ты меня на сторону не продавай. Господин ты хороший, добрый. А коли замуж — так за Федора Хромого отдай.
— За Федора? — помещик искренне удивился. — Так он же вдовец, да и тебя старше намного.
— Ну и что — вдовец? — сверкнув глазищами, хмыкнула дева. — Зато он сапожник добрый. И дом — справный, и… А что хром да стар — так это пустое. За кого мне у тебя, господин, выйти-то? Ну да, глянутся парни… некоторые. Так они скоро с тобой в поход уйдут… да там и головы сложат во славу государя нашего! Ведь может такое случиться?
— Может. Вполне. На то и война.
— Ну, вот. Так что уж лучше — Федор, — Серафима прикрыла глаза, размечталась. — Выйду за Федора, будет он меня холить да лелеять — сам про то говорил.
— Иди ты! — шутливо шлепнув девчонку по ягодицам, весело рассмеялся помещик. — Так он уже к тебе подкатывал?
Красавица дернулась, повела белым атласным плечиком:
— Ну а чего ж? Иль я не пригожа?
— Пригожа, пригожа, — пряча улыбку, успокоил Бутурлин. — Уж этого не отнять. Однако же…
Никита Петрович неожиданно замолк, однако ж Серафима продолжила за него, в милой порочности своей прекрасно осознавая, что именно хотел сказать барин. Тряхнув головой, сверкнула очами:
— Хочешь, господине, сказать, что не девственна? Ну да, не девственна. Прошлолетось на сенокосе с парнями повалялась, чего ж. Однако ж нонче не старые времена!
А вот в этом дева была права, права полностью! Чай, не дворянка, не боярышня — на что ей девичья честь? Среди крестьян потеря девственности особым недостатком не считалась, да и женщину с ребенком молодому парню в жены взять — не позор. Главное — чтоб понесла, чтоб детей нарожала. А вот, ежели без детей, тогда — да, тогда — труба дело.
— Я вот еще что замыслила, Никита Петрович, — между тем продолжала девушка. — Коли воля твоя на то будет, так мы б с Федором на посад тихвинский перебрались, лавку открыли б или рядок.
Тут Серафима стала совершенно серьезной, даже насупилась:
— Ты, господине, не думай, в накладе не останешься. Мы те с лавки кажный месяц платить будем, сколь скажешь! Пусть и немного, однако же — постоянно, ага. Вернешься со службы — а тут тебе денежка.
— Денежка — это неплохо, — пригладив бородку, задумчиво протянул молодой человек. — Я б так и сделал, как ты сказала, однако же… Юрьев день-то государь давненько уже отменил, забыла?
Серафима спала с лица…
— Отменил, да… Я и запамятовала.
— Ничего, девица, не журись! — взяв девчонку за плечи, успокоил Бутурлин. — Что-нибудь да придумаем, да.
И впрямь тут надо было думать. Государевым сборником законов — «Соборным уложением» — переход крестьян от своих хозяев был строго-настрого запрещен. Не как в старые времена: пришел в ноябре день святого Георгия (Юрьев день), заплатил помещику аль боярину пожилое, ушел… ныне же, увы…
— Придумаем что-нибудь, — снова заверил Никита Петрович. Погладил девчонку по голове, откашлялся: — И вот тебе мое слово. Вижу, девушка ты не по годам умная, рассудительная…
При таких-то словах юная холопка зарделась, словно аленький цветок, видно было — похвала барина ей очень приятна, очень-очень! Все ж таки добрый человек Никита Петрович, добрый и умный… иной бы давно бля…щей назвал, да прогнал бы в шею!
— Так вот, раз уж ты такая разумница, — ничтоже сумняшеся, продолжал Бутурлин. — Назначаю тебя ключницей!
— Ключницей?! — Серафима недоверчиво покусала губу. — Правда?
— Правда-правда, — спокойно покивал молодой человек. — Прежняя-то моя ключница, сама знаешь, померла. А новую назначить все как-то руки не доходили… Теперь вот — дошли.
— Так в деревне ж и постарше меня есть, — старательно пряча радость, девчонка шмыгнула носом.
— Постарше — не значит умнее, — хмыкнул Бутурлин. — Сказал — будешь ключницей, стало быть — будешь. А по осени, как водится, свадьбу сыграем. Коли Федор твой не раздумает…
— Не раздумает. Никуда он не денется. Никуда… Ой, милостивец ты наш, свет Никита Петрович! Коли так и пойдет… Век за тебя Бога молить буду, век!
Порывисто соскочив с ложа, Серафима бухнулась на колени, как была — голенькая, растрепанная, смешная… и невероятно желанная!
— Ну, что ты там об пол бьешься? — ласково улыбнулся Никита. — Давай забирайся обратно… Иди…

Совсем скоро Серафима покинула барскую опочивальню, счастливая, как никогда. Все шло так, как она и рассчитывала, о чем думала долгими зимними вечерами. Ну, правда же — не век же рабой вековать? Коль дал Господь красоту да в придачу еще и мозги — так можно и кой-чего для себя, любимой, добиться. Не как эти набитые дуры — Марфутка с Феклою.
Несколько утомленный ласками пылкой красавицы, Никита Петрович, в ожидании Леньки с водкой, смежил глаза, да и сам не заметил, как погрузился в сладкую полудрему. И привиделся ему славный город Ниен. Впрочем, даже и не привиделся, а, скорей, вспомнился…

* * *

Август прошлого, 1655, года выдался жарким. Даже обычно полноводная Нева, да и часть Ладоги обмелели, и от шкиперов требовалось немалое искусство, для того, чтобы не посадить судно на мель. А уж ежели на борту не было лоцмана — то и совсем плохо дело! Уж конечно, никто из ревельских, рижских, нарвских и прочих купцов, периодически наведывавшихся в Тихвин, Ладогу, Новгород, не желал рисковать ни кораблями, ни товарами. Брали лоцманов, многие — на постоянной основе, как вот тот же герр Готлиб Шнайдер, почтенный негоциант из Ниена. Герр Шнайдер всегда брал Никиту Бутурлина, о чем молодой помещик знал и с июня по октябрь старался находиться в Тихвине, ибо, кроме Шнайдера, там можно было запросто наняться и к другим торговцам. Господина Бутурлина знали все шкиперы, считая его весьма опытным специалистом, да и вообще хорошим парнем. Вот и шарился Никита Петрович, забросив все свои поместные дела, зарабатывал денежку непростым лоцманским трудом, за что был весьма благодарен родному батюшке. Именно тот когда-то свел сынка с дядькой Савелием, лоцманом от Бога, знавшим все мели на Неве и Ладоге как свои пять пальцев! От Савелия-то и перенял молодой Бутурлин все свои знания, кои теперь и использовал, справедливо полагая, что с одного оброка в его деревеньке не проживешь и, уж тем более, оружие да экипировку не выправишь! Государева же жалованья можно было дожидаться годами. Вот старик Бутурлин так и умер, не дождавшись.
Лоцманам, конечно, платили щедро… но все же не так много, как бы хотелось. За навигацию в лучшем случае набегало где-то рублей пять, в хороший сезон — восемь, минус проценты местному владельцу — монастырю, точнее — архимандриту Иосифу. С одной стороны — не так уж и мало, но с другой — даже боевого коня не купишь! Хорошо хоть с голоду не помрешь, лоцманское ремесло кормит. Такой вот был Никита Петрович полупомещик-полумастеровой… впрочем, не один он.

Благополучно проведя по низкой воде два корабля ревельского купца Афанасия Шрединга, Никита Петрович получил от шкипера расчет и, набив кошель серебром, сошел на пристань славного града Ниена. Довольно большой по тогдашним меркам город — целых две с половиной тысячи жителей! — располагался на правом берегу Невы (по-шведски — Нюена), расползаясь прямыми мощеными улицами вдоль Охты, именуемой шведами совсем уж непечатно — Свартбякен! Еще по городку протекал Черный ручей, который местные русские упорно именовали речкой Чернавкой. Город находился под защитой мощных стен крепости Ниеншанц, зовомой русскими Канцы, с гарнизоном человек в пятьсот или чуть поменьше, точнее не сказывали, боялись шпионства.
В городе имелась школа, две кирхи — для финнов и шведов, располагавшихся на разных берегах Черного ручья. Конечно же, была и православная церковь — в раскинувшемся неподалеку — через реку Неву — селе Спасском. Рядом же, за городской чертой, располагались верфи, кирпичные заводы и склады. Ну и на набережной, как водится — портовые таверны да кабаки. Жизнь кипела! Типичный европейский город, вроде Риги, Ревеля или Нарвы, застроенный каменными трех- и четырехэтажными особняками с узкими разноцветными фасадами, такой весь из себя симпатичненький и, как поговаривали те же шведы, куда как покрасивше Стокгольма!
Сии ижорские земли, ранее принадлежавшие Великой Новгородской республике, а затем — просто России, после Смуты, по Столбовскому миру, отошли к Швеции, составив истинное украшение провинции Ингерманландия. Основанному сразу после всего этого Ниену королева Кристина пожаловала все права города, вскоре еще раз подтвержденные особым указом. Сразу же после основания города, постановлением губернатора Ингерманландии (и основателя университета в Дерпте) господина Юхана Шютте в Ниене была открыта школа «со всяческими языками, которые в той местности могут служить, а особенно латынью, шведским, немецким, финским и русским». Утверждали, что местные жители с рождения говорили аж на четырех языках, и с этим мнением завсегдатай Ниена молодой лоцман Бутурлин был целиком и полностью согласен.
Городу сразу же был дарован герб: шведский лев на задних лапах в короне и с мечом на фоне двух диагональных полос, обозначавших Неву и Охту. Население занималось главным образом торговлей и ремеслами. Наряду с кузнецами, сапожниками, мастерами по обработке кожи, портными, булочниками, мясниками имелись и перчаточники, шляпники, мастера по изготовлению люстр, пистолетный мастер, настройщик органов. Значительная часть жителей была связана с мореплаванием — шкиперы, боцманы, матросы, корабельные мастера, портовые рабочие, лоцманы. В качестве языков официального делопроизводства использовались шведский и немецкий, но и русский да финский употреблялись повсеместно. Странно было бы быть жителем Ниена, пускай даже шведом или немцем, и не знать русского!
В городке имелось немало хороших лесопилок, а на верфях строились надежные корабли. На традиционную августовскую ярмарку в город съезжались купцы со всей Северной Европы. Из Новгорода, Тихвина, Ладоги привозили рожь, овес, горох, свинину, говядину, сало, масло, лососину, деготь, смолу, пеньку, лен и лес. Через Новгород поступали и пользовавшиеся большой популярностью в Европе восточные ткани: шелк, плюш, дамаск, а также шкуры, кожи, меха и холсты. Из Европы же везли металлы: свинец, олово, медь, а также добротное немецкое сукно, украшения, зеркала, шляпы.
Именно туда, на рынок, и отправился молодой лоцман, как только покинул доверенное ему судно. Рынок гудел голосами многочисленной толпы, шумел, звенел, ругался, отчаянно торгуясь и заключая сделки. Все покупали, продавали, ломились черт-те куда, кругом шмыгали какие-то подозрительные оборванцы мальчишки, торговцы пирогами, сбитнем и просто карманники. Здесь, на ярмарке, ухо следовало держать востро!
— А вот сбитень, вот, кому сбитня? — пробежав, заорал вихрастый отрок. В русской косоворотке-рубахе, однако же — в широких, голландского покроя, штанах и в чулках с башмаками!
Рядом, у скотного ряда, четверо крепко сбитых финских крестьян торговали корову.
— Hei! He eivät halua, että te herrat juoda? — заслышав финскую речь, мальчишка тут же перешел на финский. — О, здравствуйте! Не хотят ли уважаемые господа пить?
Крестьяне, впрочем, его игнорировали — слишком уж тщательно осматривали корову. А уж как нахваливал свою скотинку русский продавец!
— Берите, берите! Добрая телочка. А уж сколько она дает молока-а!
— Kan du berätta var jag kan hitta doktorn? — обратился, непонятно, к кому, высокий, с бледным вытянутым лицом, швед — по виду моряк, но не из простых — боцман или шкипер.
— Доктор? — тут же обернулся отрок. И тут же заговорил по-шведски: — Jag känner en mycket bra läkare, sir! Hans namn är Hieronymus Bayer, bor på Konungsgatan. Det är inte långt här, Jag ska visa!
Иеронимус Байер! Этого доктора Бутурлин хорошо знал, в прошлое лето пришлось воспользоваться услугами — поранил как-то вечером руку, отбиваясь от портовой сволочи. Герр Байер тогда отнесся к молодому лоцману со всем участием, и там же, в доме доктора на Кенингсгатан, Никита Петрович впервые увидел Анну. В приталенном темно-зеленом платье с пелериною и такого же цвета шляпке, девушка явилась за лекарством для своего отца, купца Готлиба Шнайдера, и молодой человек только потом узнал, почему купец не послал за лекарством слугу. Потому что не было слуг! Нечем стало платить, и герр Шнайдер находился на грани разорения, всю работу по дому исполняла дочь — юная красавица с густыми каштановыми локонами и большим ярко-голубыми глазами. На взгляд обывателя, Аннушка, верно, казалась слишком худой, да и грудь оставляла желать лучшего… Впрочем, Никите нравились именно такие, не очень-то он любил дородных женщин, что же касаемо груди, так Анна еще была так юна, что грудь… грудь еще вырастет.
Никита Петрович хорошо помнил, как доктор представил ему Анну и как он сам, смущаясь, галантно поцеловал юной даме ручку… Вышло как-то неловко, все же это было не в русских традициях, и молодой человек тут же дал себе слово, будучи в Ниене, брать уроки хороших манер. Доктор Байер, кстати сказать, подсказал и учителя этих самых манер — португальца Жоакина Рибейруша, человека вполне галантного, хоть и поговаривали, что — бывшего пирата. Последнее оказалось и к лучшему, сеньор Рибейруш владел шпагой куда лучше, нежели манерами… хотя и с манерами он тоже не подкачал. Фехтованию же — испанской дестрезе — сей почтенный господин взялся учить молодого человека практически даром, в качестве приложения к хорошим манерам. Правда, цену за «манеры» заломил еще ту! Однако Бутурлин не обижался — манеры — манерами, а шпага — шпагой. К слову сказать, сабельному и копейному бою его обучал собственный батюшка, когда был еще дюж. Впрочем, от новых навыков кто ж откажется? К тому же — «практически даром».
Между тем шведский шкипер вдруг усомнился, хороший ли врач это самый Иеронимус Байер…
— Jag rekommenderades bara någon annan. Som bor på Vyborgsgatan.
Тут лоцман не выдержал, вступился за своего знакомца на добром шведском наречии — ну, а как же невскому лоцману без такового?
— Oroa dig inte! Jag försäkrar er, Hieronymus Bayer är en mycket bra läkare.
Наверное, эти его слова все ж таки возымели действие, поскольку шкипер — или кто он там был — направился именно в сторону Королевской улицы, а не на Выборгсгатан. По крайней мере, насколько мог судить Никита Петрович, знавший Ниен как свои пять пальцев. Да и что тут было знать-то? Всего три главных улицы — Королевская, Средняя и Выборгская, все начинались от набережной. Их под прямыми углами пересекали более мелкие улочки, разделяя весь город на ровные четырехугольные кварталы, застроенные аккуратными домиками. Здесь же, рядом — в Ниене все было рядом — у впадения в Охту мелкой речи Чернавки располагалась и ратушная площадь. Прямо от нее к крепости Ниеншанц вел перекинутый через Охту мост. Издалека виднелись две кирхи — по обоим берегам Чернавки, а за Невою же высился Троицкий православный собор, срубленный из золотистых сосновых бревен. Красивое зрелище!

Пройдясь по всему рынку, молодой человек наконец обнаружил то, что искал — ряд прилавков с фламандскими кружевами. Экая, право же, прелесть! Фройляйн Анне как раз на воротник. Славно! Очень даже славно! А вот дарить перстень, наверное, еще преждевременно… Хотя, если рассудить — почему б и не подарить? Да хоть кольцо обручальное! Посвататься — да! Вот ведь, если вспомнить зиму…
Как-то под Рождество Никита Петрович выбрался в Ниен на санях, с рыбным обозом. Никакой особенной нужды в том путешествии не было, просто очень сильно захотелось увидеть Аннушку, как-то вот так по ней соскучился… Приехал. Увидел — встретились. Мало того — гуляли по всему городу, покупали горячие пирожки, катались с ледяных горок… и целовались. Первый раз! Ах, Аннушка, Аннушка…

— Что господину угодно? — торговец кружевами, пожилой немец в темно-синем, с разрезными рукавами, кафтане, с готовностью изобразил на узком морщинистом лице самую доброжелательную улыбку. По-русски он говорил с акцентом, но, в общем-то, вполне уверенно, как и все в Ниене.
— Вот эти вот… да-да, господин, это брабантские кружева! Такие носят короли.
Кружево и впрямь выглядело замечательно, такой воротник прекрасно бы подошел к праздничному платью Анны… и вот к нему бы еще перчатки с точно таким же кружевом — вот эти!
— О, да, господин! Прекрасный выбор! И недорого, всего пять талеров.
Глаза у молодого человека тут же полезли на лоб:
— Сколько-сколько?
— Но, господин! Это же Брабант! Настоящий Брабант, скажу я вам, никакая не подделка. Оно того стоит, уверяю…
Стоит-то стоит, но… Никита Петрович все ж таки не был таким дурнем, чтобы отдавать за кружевной воротник и перчатки почти весь свой сегодняшний заработок. А коня на что купить? А пистолеты? Ну, хотя бы один, на пару деньжат точно не хватит. А жалованье-то еще когда выплатят… да и всего-то пять рублей в месяц, да еще норовят — медными деньгами дать, да по цене серебряных. Жулики одни кругом!
А тоже еще — государство!
— Отложи пока, — сделав вид, что задумался, вальяжно кивнул Бутурлин. — Посейчас прогуляюсь, зайду.
— О, да, да, господин! Я пока упакую…
Упаковывай, постная рожа, ага… Дождесся! Усмехнувшись, лоцман неспешно отошел от кружевного рядка и, раздвигая плечом толпу, направился к ювелирам. Может быть, у них дешевле? Какое-нибудь премиленькое колечко или перстенек… Вот как этот!
— А ну-ка, любезнейший, покажи! Это что за камень?
— Самый настоящий сапфир, уважаемый господин! Сами видите, красивый, как небо!
Действительно, играющий всеми оттенками синевы камень, оправленный в серебро, смотрелся весьма изысканно. Как раз к Анечкиным глазам… ну, почти. Глаза у девушки ярко-голубые, камень — насыщенно-синий… синий — голубой, это же где-то рядом.
— Четыре талера? Гм… гм… А за два?
Сторговались за три. Тоже дороговато, но за такую красоту не жалко! Серебряный перстень с сапфиром — это вам не перчатки! Три талера — тоже деньги, почти четыре рубля. Корову можно купить и еще на теленка останется.
Отойдя в стороночку, подышал Бутурлин на камень, протер рукавом. Красив, красив перстень — загляденье! Главное — и Аннушке впору придется, на мизинец налезает. Может быть, и за свадебный подарок сойдет? Так ведь почему бы и нет-то? Оно конечно, по уму, так надо бы сватов заслать. А допреж того — с Аннушкой договориться… да и не с ней даже, а с батюшкой ее, купцом Готлибом Шнайдером. Отдаст ли дочку-то за иноверца? Аннушка — немецкой лютерской веры, ну, да особым рвением не отличается, запросто в православие перейдет, коли жених хорошо попросит. Шнайдер же дочку отдаст — и даже с превеликим удовольствием! Никита Петрович Бутурлин, хоть и не шибко богат, да, чай, не лоцман, не простолюдин какой-нибудь, а дворянин, помещик! Это ж купцу-то честь какая! Так по всей Европе сейчас поветрие такое идет — богатые торговцы дочек своих за дворян выдают — за графов, баронов, маркизов… Вот уж у семьи и деньги, и титул! Из грязи в князи.
Кого взять в сваты — тут Никита долго не думал. Доктор Иеронимус Байер да фехтовальщик Жоакин Рибейруш — люди в Ниене не последние. Их всякий знает, и герру Шнайдеру весьма приятственно будет подобных сватов узреть. Так что все бы и хорошо… Ах, камень, камень! Как горит, как сверкает! Одно слов — сапфир, царский камень!
Засмотрелся Бутурлин, как вдруг кто-то прошмыгнул мимо да толкнул… Выпал перстень с ладони… до земли не долетел. Только тень чья-то прошмыгнула — мальчишка оборванец, в шапке суконной, босой…
— Ах ты шпынь! А ну, стой! Стой, кому говорю!
Бросился Никита Петрович в погоню, шпагу даже хотел вытащить — да не стал, слишком уж много народу на ярмарке, и так едва протиснуться… Воренок же, тать поганый, ловок оказался — сразу в толпу нырнул — затеряться. Да только напрасно надеялся, лоцман-то тоже оказался не лыком шит! Все ж человек служилый, бывалый… Оборванец — в толпу, промеж ног господ продавцов-покупателей, и Бутурлин — туда же! Лихо так… Протиснулся, протолкнулся, выскочил у конца длиннющего рядка-прилавка. Глянул… Нет оборвыша! И куда ж этот чертов тать делся?
Вот уж тут у Никиты глаз был наметан, никто еще от него в схватках не уходил, ни литвины, ни поляки, ни татары. Тем более — какой-то ниенский оборванец. Раз здесь его нет, значит где он? Далеко-то убежать не смог… Так вот здесь, под рядком, и спрятался, затаился. Вон, где персидские ковры. Вот ведь дурачок — сам себя загнал в ловушку.
Подошел Бутурлин к рядку, вытащил шпагу и, наклонившись низенько, негромко, но вполне отчетливо произнес, вроде бы как без особой угрозы:
— Ну, вылезай. Вздумаешь бежать — проткну, как крысу!
Услыхав такие слова, воренок пулей вылетел из-под прилавка и опрометью бросился прочь… Да вот далеко-то не убежал! Едва только выскочил, как лоцман тут же подставил ему подножку… И полетел воришка носом в вытоптанную траву!
— Не больно падать-то? — наступив парнишке на спину, участливо осведомился Никита Петрович.
Отрок попытался было вырваться — да куда там! Закричал, залопотал что-то по-шведски, что-то про то, что не виноват, что «господин» обознался, что он, оборвыш, ничего такого не делал…
Ну, по-шведски-то и Бутурлин мог. Наклонился, улыбнулся участливо:
— Gere Magnus Lindbergh från Rådhuset-min gode vän. Господин Яан Скогге из ратуши — мой добрый друг. И знаешь ли ты, пащенок, что он с тобой сделает? Двадцать пять плетей получишь на раз. Здесь же, на площади. Ну, так что, идем?
— Господине… не надо плетей, — тут же вспомнив русскую речь, заканючил воренок. Худющий, лохматый, верткий. Сквозь рваную рубаху просвечивало грязное тело.
— Верни, что взял, — строго приказал Бутурлин.
Сунув руку за пазуху, оборвыш вытащил перстень:
— Не знаю, как и вышло, дяденько. Черт попутал, ага…
— Ага! А вот и стража! — спрятав перстень в карман короткого немецкого кафтана, Никита Петрович с любопытством глянул на идущих вдоль рядов солдат городской стражи в синих коротких куртках. Стражники, ведомые капитаном с роскошной шитой золотом перевязью, направлялись прямо к ковровым рядкам.
— Сюда идут.
— Батюшка, не сдавай! — сверкнув серыми глазами, взмолился воренок. — Они ж меня точно — в ратушу… а там высекут… засекут до смерти… Батюшка, не вели казнить…
— Утро доброе, уважаемый, — по-шведски произнес капитан, подойдя ближе. Сверкающий, испанской моды, шлем его, называемый морионом, переливался в лучах летнего солнышка ничуть не хуже перевязи. Щекастый, с наглым, напоминающим вареную брюкву, лицом и самоуверенным взглядом, начальник стражи производил на редкость неприятное впечатление, еще более усиливавшееся противными тараканьими усиками, нелепо торчавшими над верхней губой.
Впрочем, швед был как швед. Спросив, что случилось, капитан взял парнишку за шиворот и широко улыбнулся Бутурлину:
— Разберемся! Не извольте беспокоиться, господин. Пару дюжин плетей всыплем — неповадно будет воровать!
Услышав про плети, мальчишка закусил губу, задрожал, как осиновый лист, скривился — вот-вот заплачет. Вся тщедушная фигурка его, округлившиеся глаза, побледневшее личико выражали такой ужас, что Никита Петрович покачал головой, вспоминая приличествующие случаю слова, естественно — на шведском:
— А ничего особенного-то и не произошло, господин капитан! Сей оборванец просто меня толкнул, когда пробегал мимо… Могу я ему отвесить пару затрещин?
— Да хоть голову прощелыге этому оторвите, герр лоцман! — вполне дружелюбно хохотнул швед.
Бутурлин невольно вздрогнул:
— Откуда вы знаете, что я лоцман?
— Так я в городе всех знаю, — поправив на голове шлем, солидно покивал капитан. — И местных, и приезжих — тех, что часто бывает. Вы вот — часто.
— Тогда будем знакомы! — молодой человек искренне улыбнулся и протянул руку. — Дворянин Никита Петрович Бутурлин. Лоцман из Тихвина.
— Капитан Фельтског. Йохан. А в Тихвине я бывал! Хороший, богатый город.
— Очень рад!
Действительно — рад, тут уж Бутурлин не лицедействовал. Капитан городской стражи Ниена — это вам не какой-нибудь оборванец! Когда-нибудь да сгодится… Кстати, знакомство неплохо бы закрепить.
За рекой, на колокольне Спасской церкви, ударил колокол — заблаговестили к обедне.
— Может, заглянем в какой-нибудь кабачок, господин капитан? — приподняв модную, с пером, шляпу, светски предложил Никита Петрович. — Так сказать, отметим знакомство.
— С удовольствием! — капитан перешел на русский и оглянулся на часы, висевшие на башне городской ратуши. — Только не сейчас… а ближе к вечеру, часа в четыре.
— Идет! — Бутурлин тоже взглянул на часы. — В четыре так в четыре.
— Здесь недалеко есть таверна. Называется «Тре крунер» — «Три короны», знаете?
— Знаю, — кивнул лоцман. — Там и свидимся.
— А оборвыш-то ваш — сбежал! — прощаясь до вечера, хохотнул новый знакомец. — Так и не успели вы ему затрещин отвесить! Ничего, ничего — увижу, так за вас дам.
Махнув шведу рукой, Никита Петрович со всей поспешностью побежал к пристани, к реке, к перевозу, и, сговорившись за медяху с одним из многочисленных лодочников, уже совсем скоро оказался на другом берегу Невы, у Спасской церкви, выстроенной из золотистых бревен. К обедне немножко опоздал, да не страшно, главное было — зайти.
Сняв шляпу, молодой человек вошел в церковь и, перекрестив лоб, встал позади молящихся. Солидный седобородый батюшка вел службу красиво и звучно, не так, как бывает иные — гнусавят что-то себе под нос, а что — непонятно. Этот же… Нет, молодец!
Судя по всему, местной пастве батюшка тоже нравился — народу в церковь набилось немало, так что Бутурлин едва протиснулся к иконе Николая Угодника Мирликийского, заступника и покровителя всех мореходов и путешествующих. Помолился, попросив удачи в лоцманском деле… и в устройстве будущей свадьбы — тоже.
Ах, Анна, Аннушка, Анюта! Небесно-голубые глаза, трепетные густые ресницы, золотисто-каштановые локоны. А фигурка! А грудь! Нешто скоро станет женою такая-то красота?! А чего бы и нет? Уж он-то, Никита Петрович Бутурлин, тихвинский дворянин, все сделает для того, чтоб его молодая супруга ни в чем не нуждалась, чтоб жила в достатке да в счастии. Да так и будет! Свадьба дело не быстрое — пока помолвка, то да се… за это время государь, даст Бог, призовет на войну с Польшей! А там — и жалованье, и трофеи. Как раз можно будет и дом на посаде тихвинском выстроить. Или здесь, в Ниене… а лучше всего — в Спасском.
Погруженный в сладостные мечтания, молодой человек вышел из церкви и, надев шляпу, вновь направился к перевозу. Перебрался на другой берег и, быстро миновав набережную, свернул на Среднюю улицу — Меллангатан, — а уж там, пройдя до скобяной лавки купца Юхана Свенсона, повернул направо, на улицу Медников — там и располагался дом почтеннейшего купца герра Готлиба Шнайдера. Там жила Анна! Аннушка, Анюта…
Вот и знакомый дом! Узкий — в три окна, трехэтажный. На первом этаже — лавка, на втором — трапезная и кабинет, на третьем — опочивальни. Вот, кажется, ставня дернулась… там, там, на третьем… Ага, ага! Вон, в распахнутом окне — показался знакомый силуэт с выбившимися из-под домашнего чепца локонами…
Молодой человек бросился было к двери… однако тут же замедлил шаг, узрев ошивавшихся возле небольшого крыльца хмырей. Хмырей было двое, оба одеты в темное суконное платье, как принято у лютеран, и оба пялились на Анну! Прямо головы задрали, шляпы сняв… Нет, ну это уже совсем бесстыдство! Да кто вы такие, господа хорошие? Судя по одежде — явно не бедняки… но и не дворяне тоже, шпаг-то не видать. Купцы? Соратники-соперники герра Шнайдера?
— И все же, герр Майнхоф, мне кажется, сей дом не стоит запрашиваемых денег! — один из хмырей — лет тридцати, круглолицый, с белесыми, как у поросенка, ресницами — нахлобучил на голову шляпу.
Второй, постарше лет, наверное, на десять, сухопарый, с худым желчным лицом, лишь хмыкнул да развел руками:
— Ах, Генрих! Я же уже говорил уважаемому герру Шнайдеру — тридцать талеров за такой дом никто не даст! Красная цена — двадцать. Ну, смотрите сами — и крыша уже требует ремонта, и ставни — покраски. Да и штукатурка — обсыпалась.
— Так я ж про это и говорю! — круглолицый хлопнул ресницами и, понизив голос, спросил: — А что, корабль герр Шнайдер не продает?
— Корабль в закладе.
— Ах, в закла-а-аде! То-то я и смотрю… А у кого, разрешите узнать? Что-что… У Фелькенберга? О, ну это волк! А дом, значит, пока что не заложен…
— Не заложен, — согласился худой — герр Майнхоф. — Но, я так думаю, вскорости все может статься. Сами знаете, Фелькенбергу палец в рот не клади. Так что, любезнейший Генрих, коли вы хотите сей домик купить, так советую — покупайте немедленно. Иначе уйдет дом, уйдет.
— Ну, не за тридцать же талеров!
— Не за тридцать. Хотя бы за двадцать… Или — за двадцать пять.
— Двадцать пять? Ну, вы, герр Майнхоф, и скажете. За что же здесь двадцать пять-то?
Ах, вот оно что! Похоже, герр Шнайдер собрался продавать дом. И уже заложил корабль! Неужто его дела настолько нехороши? Неужто сей почтенный негоциант оказался на грани разорения? Как так вышло-то? Почему?
Хотя… купеческое счастье переменчиво: сегодня ты с деньгами, завтра — без. Так оно и бывает.
Тогда тем более! Коль уж семейство пребывает в расстроенных делах, так вот и взять в жены Аннушку! Без всякого приданого, так…
Взволнованный до глубины души, молодой человек поднялся по крыльцу и постучал в дверь аккуратно привешенным бронзовым молоточком.
— Заходите! Да заходите же, не заперто! — дверь отворил старый слуга Шнайдера Ганс. Худой, с седыми косами, одетый в какой-то непонятный, явно не по размеру, кафтан, больше напоминавший рясу, слуга и сам походил на схимника… а лучше сказать, на монаха-расстригу!
— А! Герр Бутурлин! — узнав визитера, Ганс почтительно посторонился. — Прошу вас… Садитесь вот в кресло. Правда, хозяина нет… А когда явится — даже и не знаю. Право же, затрудняюсь сказать. Вы, верно, за расчетом пришли?
— Да нет, — садясь в глубокое резное кресло, успокоил Никита Петрович. — Со мной уже рассчитался шкипер.
— Ах, да, да. Хозяин же говорил… И как я мог забыть?
— А как юная госпожа Анна? — гость поежился — в доме было достаточно прохладно и сыро, видать, камин не растапливали уже давно. — Я пройду? Поднимусь?
— О, господин! — замахал руками слуга. — Госпожа Анна никого не принимает. Никого не хочет видеть! У нас такие обстоятельства, видите ли… Такие, что не приведи Господи!
— Ничего, — встав, молодой человек решительно направился к лестнице. — Я не надолго. Всего-то на пару слов.
— Но… — Напрасно протестовал Ганс! Бесполезно. Кто бы мог остановить влюбленного дворянина? Да конечно же никто! Тем более какой-то слуга.
Оказавшись перед дверью возлюбленной, Никита Петрович на миг вдруг оробел… Но только на миг! Поправив висевшую на боку шпагу, подкрутил усы… постучал, спросил по-немецки…
— Госпожа Анна?
— Кто там?
Услышав знакомый голос, молодой человек в нетерпении толкнул дверь.
— Ах, это вы…
Как-то не хорошо произнесла Аннушка эти слова. Без всякой особой радости и даже с какой-то обреченностью, что ли. Словно бы это не с Никитой она прогуливалась по саду еще не так давно.
— Я слышал, у вашего отца какие-то трудности, — войдя, галантно поклонился Бутурлин. — Но я очень рад вас видеть, милая Анна! Очень-очень рад.
— Я тоже рада…
Ага, рада, как же! Что-то не похоже. Слишком уж унылый голос, унылый вид. Впрочем, если семейство на грани разорения, то чему и радоваться-то?
И все же, и все же, несмотря на весь свой грустный вид, девушка была чудо как хороша и поистине обворожительно прелестна, как бывает прелестна самая нежная и чистая юность, воспеваемая поэтами в стихах. Скромное голубовато-серое платье с передником очень шло Аннушке, еще больше оттеняя небесную голубизну глаз. Ах, эти глаза! Эти ресницы, трепетные и пушистые, эти золотистые локоны, пухленькие губки и премиленький, слегка вздернутый, носик… Ах, красива, красива! Красоты этой не портила даже грусть, скорее, наоборот, мокрые от слез глаза придавали девушке особый шарм.
— Садитесь, — взяв молодого человека за руку, Анна запоздало кивнула на узенькую софу, стоявшую у самой двери и явно предназначенную для гостей. Обитая темно-голубой тафтою с золотистым узором, софа эта тоже весьма подходила к цвету глаз юной хозяйки. Да все здесь, в комнате, было устроено по ее вкусу — и обивка стен, и синие шелковые портьеры… были когда-то. Вот здесь же висели, да…
— А мы портьеры продали, — вздохнув, поведала девушка. — Пришлось. И Марта, кухарка — помните ее? — ушла. Отцу просто нечем платить. Такие уж наступили времена.
— Ничего, — сунув руку в карман, Бутурлин ободряюще улыбнулся. — Времена бывают разные. Главное их пережить.
— Вот именно! Пережить! — вскрикнув, Аннушка нервно взмахнула рукой и, как показалось Никите, хотела еще что-то сказать… но почему-то замолчала, насупилась.
— Вот… — молодой человек достал наконец перстень. — Хочу вам подарить.
— Мне?
— Вам, Анна, вам.
— Ой… Прелесть какая! — не чинясь, девушка надела перстень на безымянный палец и улыбнулась. — Спасибо, Никита! Дайте же я вас поцелую… вот прямо сейчас!
Бутурлин, конечно же, не протестовал, быстро подставил губы и жалел лишь об одном — что поцелуй-то вышел неглубоким, коротким. Чмок-чмок — и все! Выстрел какой-то, а не поцелуй. Впрочем, молодые люди еще не были так уж близки… но к тому все шло, как почему-то был уверен Никита Петрович. К тому, к тому — к чему же еще-то? Вон, кольцо какое подарил… Понравилось!
После поцелуя — пусть даже такого, робкого — молодой человек и вовсе воспрянул духом:
— Я, милая Аннушка, собираюсь сватов засылать!
— Сватов? — девушка хлопнула ресницами и нерешительно покусала губу.
— Вот и хотел сперва узнать — как вы к этому отнесетесь? — визитер уже брал быка за рога. — Не будете ли против?
— Против? Да нет… Вы мне, в общем-то, не противны, — Анна улыбнулась, как показалось Никите, этак лукаво, со значением или с каким-то скрытым смыслом. Правда, улыбка ее быстро угасла:
— Но ведь вы знаете. Батюшка все решает.
— Это понятно! — схватив руку возлюбленной, пылко заверил гость. — Но ведь я теперь знаю, что вам не противно будет…
— Нет-нет…
— И это — главное! Это ведь хорошо, правда? Хоть и батюшка ваш все решает, а все же приятно ваше мнение знать… Ах! Знаете что? Я сватов прямо уже сегодня пришлю!
Бутурлин говорил, волнуясь, глотал слова, сбивался, временами переходя с немецкого и шведского на русский. Впрочем, как все жители Ниена, Аннушка прекрасно понимала и тот, и другой, и третий.
— Нет, сегодня поздновато уже, — девушка посмотрела в окно. — Да и батюшка когда явится — неизвестно. Давайте лучше завтра!
— Хорошо, — поспешно согласился влюбленный. — Завтра так завтра. Прямо с утра.
Эх, знал бы он тогда! Уж, может, и поторопился бы… а так… Впрочем, в тот момент душа Никиты Петровича пела!
— Ну, вы идите тогда, Никита… До завтра.
— Да-да, до завтра!
Шалея от предчувствия казавшегося таким близким счастья, молодой человек порывисто обнял любимую и принялся крепко целовать в губы! Именно так — не «поцеловал», не «чмокнул», а принялся целовать со всей страстью, жарко, пылко и долго, наслаждаясь волнующими изгибами тела возлюбленной, пусть даже пока и под платьем. Ах, с какой нежностью Никита гладил Аннушку по спине, как заглядывал в глаза, небесно-голубые, чуть прикрытые пушистыми ресницами… А вот уже погладил ладонью шейку, плечо…
— Ах, Никита… вы так… вы так целуете…
— Вам не по нраву? Извиняюсь…
— Нет, нет… по нраву… И давай уже на «ты», ладно?
Неизвестно еще, чем бы там все кончилось с этим пылким поцелуями да жаркими объятиями, может, вышло бы что и большее — тем более рядом софа… Да только вот всю обедню обломил некстати припершийся слуга! Постучал, правда…
— Госпожа не делает ли ужинать? Я все приготовил в трапезной…
— Спасибо, Ганс. Нет. Я батюшку подожду.
Ах, как она раскраснелась! Как похорошела, расцвела… и вся грусть уже куда-то ушла, будто и не было. Засверкали глаза, губы растянулись в улыбке, а на щечках заиграли лукавые ямочки.
Все же пришлось уйти, да. Как честному человеку. Таковы уж правила приличного общества. Сначала сватов, а уж опосля… Опосля — все остальное, к сватовству прилагающееся.
Ох, сваты, сваты… Их бы еще сговорить! Да никуда они не денутся — согласятся! И сеньор Рибейруш, учитель хороших манер и фехтования… и врач, герр Иеронимус Байер. Согласятся, чего уж. Правда, надо их уже сегодня вечером предупредить. Обоих.

Сбежав по лестнице вниз, Бутурлин покинул особняк и, обернувшись, помахал рукой выглянувшей в окно возлюбленной… только что согласившейся стать невестой русского лоцмана… и дворянина! Хоть и бедный — да дворянин, помещик! Не какой-нибудь там простолюдин-лапотник.
Доктор Байер, кстати сказать, жил совсем рядом, на Королевской улице. Буквально за углом. Направляясь туда, Никита Петрович едва только свернул, как тут же, нос к носу столкнулся с герром Готлибом Шнайдером! По всей видимости, купец шел домой, но не один, а в компании какого-то, несколько сутулившегося человека лет слегка за тридцать, с длинным вытянутым лицом и бесцветным взглядом. Судя по богатому плащу и болтавшейся на перевязи шпаге, незнакомец был дворянином… или богатым купцом, мореходом.
— О, герр Шнайдер! — сняв шляпу, поклонился Бутурлин. — Рад вас видеть. Я, видите ли, только что от вас… Говорил с вашей очаровательной дочерью…
При этих словах незнакомый дворянин как-то странно посмотрел на молодого человека. Словно бы Никита съел его любимое пирожное! Или взял в долг дюжину талеров и не отдал. Да ведь не брал Никита Петрович никаких талеров у этого черта! И никаких пирожных не ел! Чего ж тогда этот так смотрит? Ишь, гляделки-то вытаращил, ага!
А в общем-то, обычный был человек. Не сказать, что писаный красавец, но и не урод… да и лицо такое, в чем-то приятное даже.
— А, господин Бутурлин, — вежливо поздоровался купец. — Я надеюсь, мой шкипер Йоханнес полностью с вами расплатился?
— О да, полностью, — молодой человек приложил ладонь к левой стороне груди и снова поклонился, как и положено всякому галантному кавалеру, исходя из поучений сеньора Рибейруша. — Я бы хотел завтра…
— Да, можете завтра меня навестить, — прощаясь, покивал Шнайдер. — Лучше — ближе к вечеру.
— Но…
— Вряд ли вы застанете меня дома с утра.
Ну, вечером так вечером. Собеседники, прощаясь, раскланялись.
Вечерело. Солнце сверкало над дальним лесом, пылающим золотисто-оранжевым факелом отражаясь в Неве. На колокольне лютеранской кирхи звякнул колокол. Ударил четыре раза — гулко и звонко.
Однако четыре часа. Вечер скоро. Черт!!! Так в четыре ж часа встреча… Лоцман хлопнул себя по лбу. Встреча, да. С капитаном городской стражи. Не ходить? Да нет, надо бы сходить, подобными знакомствами умные люди не разбрасываются. Тем более таверна-то рядом, на Выборгской улице. Вон она, следующая, за углом. Прямо к пристани выходит, вернее сказать — к верфи.
Застучали по мостовой каблуки ботфортов. Вот и Выборгсгатан — Выборгская улица. А вот и таверна. Голубая, с тремя золотыми коронами, вывеска. «Тре крунер». Королевский герб, между прочим. И кто только разрешил таверну с таким названием открыть? Так его величество Карл Густав и открыл, наверное. Или родственник его. Какой-нибудь там племянник или дядя. А, впрочем, не все ли равно?

Глава 2

Капитан городской стражи гере Йохан Фельтског уже дожидался Бутурлина за дальним столом. Явился, а как же! И, скорее всего, не только затем, чтобы задарма выпить да закусить — нет, у главного стражника Ниена вполне могли быть и свои интересы к лоцману, как служебные, так и личные. В конце концов, шведско-русская торговля была выгодна обеим сторонам. Вот и торговали. Всегда. Если мир — открыто, а уж ежели война — тогда контрабандой.
Узрев еще от входа знакомый синий колет с желтыми отворотами, Никита поспешил к стражнику, не обращая внимания на подбежавшего служку с какими-то заманчивыми предложениями. Лишь отмахнулся да бросил по-шведски:
— Потом, потом… Извините за опоздание, господин капитан.
— А, это вы. Зовите меня просто — Йохан.
Усевшись на тяжелый табурет, Бутурлин тут же заказал по две кружки свежего пива с яичницей и краюху хлеба. Больно уж был голоден, еще бы — последний-то раз трапезничал еще раненько утром, на корабле.
Выпив за знакомство, Йохан вытер усы и стал зачем-то рассказывать про своего двоюродного брата, что живет где-то в горах недалеко от озера Меларен. Озеро это Бутурлин знал — видел, когда бывал в Стекольнах, как русские купцы называли Стокгольм.
— Кузен мой, зовут его Харальд, видишь ли, женат на дочери хозяина шахты… да и сам служит там горным мастером.
После второй кружки темного Никита Петрович уже стал понимать, куда клонит его новый приятель, и даже спросил прямо, уточнил:
— Медь? В крицах?
— Медь. В крицах, — понизив голос, согласно кивнул начальник стражи.
Что ж, все стало ясненько. Не иначе, как сей бравый капитан намеревался толкать медные крицы в Тихвин, минуя таможню. Ну, в Ниене-то — его право, а вот на посаде…
— Не выйдет на посаде тихвинском ничего, — подумав, честно предупредил Бутурлин. — Вряд ли с важней сговоримся. За таможенной-то избой сам архимандрит, отец Иосиф, присматривает. А он на посаде — главный! Ибо посад-то Большому монастырю принадлежит и все подати платит.
— А зачем нам архимандрит? — собеседник тихонько засмеялся. Его широкое, похожее на вареную брюкву, лицо приобрело такое хитроватое и вместе с тем нарочито простодушное выражение, какое обычно бывает у цыган, когда они впаривают доверчивому покупателю какую-нибудь полудохлую лошадь.
— А как же без него-то? — резонно вопросил Никита Петрович. — Там, знаешь — не тут.
— Не-ет, гере лоцман, — швед покачал головой и прищурился. — Мы люди маленькие, нам архимандрит не нужен. А нужен такой же маленький человек… какой-нибудь капитан с таможни.
— Капитан — вряд ли, — задумался Бутурлин. — Скорее уж, дьяк или монастырский служитель. Все равно — с монастырем дело иметь. Настоятеля уж никак не минуешь.
Йохан сделал удивленное лицо:
— И что? Этот самый служитель не захочет сделать свой маленький гешефт?
— Служитель — вряд ли, он же монах, а монаху ничего мирского не надобно.
— Ах да, да, — скривясь, словно от зубной боли, швед закусил губу. — Забыл — вы ж ортодоксы. Монахи, брр… А что, кроме монахов на таможне совсем никого?
— Почему никого? Говорю ж — дьяк с подьячим для записей да пара стрельцов для охраны.
Чем дальше шла речь, тем откровенней задумывался молодой лоцман. Больно уж нужны были деньги, особенно — в свете последних событий. Да, дело опасное: попадешься — не пожалеют. С другой стороны — на войне-то куда как опаснее, правда там та опасность, что как-то бодрит, а вот здесь… здесь совсем другое. Но вот отказываться нельзя, Бутурлин сие нутром чувствовал! Шутка ли — капитан городской стражи. Такими знакомствами не разбрасываются. Сгодится еще гере Фельтског, ох как сгодится!
Да, родину свою, царство-государство Российское, Бутурлин любил, как же без этого? Любил, уважал и почитал государя, однако же при всем при том понимал — без денег он никто и звать его никак! Да и мало ли, что там со знакомства этого еще выйдет-сладится?
— Стрельцы… Это мушкетеры, да? — натянуто уточнил собеседник.
Никита кивнул:
— Ну да, так. Вот средь них-то и можно… Знаю я одного.
— О! — Йохан резко повеселел и, хлопнув в ладоши, подозвал служку. — Вот это — другое дело, друг! Так решим вопрос?
— Да порешаем, — махнул рукой молодой человек. — И это… надо бы денежный вопрос обсудить.
— Обсудим, обсудим, — капитан радостно потрепал собеседника по плечу. — Ну, за это еще пива!
— Ага. Выпьем, чего уж!
Вообще-то, в «Соборном уложении» царя Алексея Михайлович сие, складывающееся прямо на глазах, дело квалифицировалось вполне однозначно — как преступление против государя. Однако же государь далеко, а жить бедному помещику на что-то надо. Опять же — даст Бог и свадьба скоро.
— Йохан, ты что-нибудь знаешь о купце Готлибе Шнайдере?
— Это тот, что с улицы Медников?
— Да, он, — Бутурлин отрывисто кивнул. — Говорят, дела его не очень…
— Дела-то у герра Шнайдера и впрямь так себе…
Капитан не договорил, помешал какой-то здоровущий детина в расстегнутом темно-зеленом кафтане, проходивший мимо и вдруг зацепивший стол. Да так, что все — и недоеденная яичница, и кружки с пивом полетели на пол!
— Э! — поднимаясь, грозно нахмурился Йохан. — Ты что это устроил, каналья?
— От канальи слышу!
Резво повернувшись, детина вмиг выхватил шпагу и тут же нанес удар… почему-то целя в Бутурлина.
Никита Петрович мгновенно увернулся и вскочил на ноги, отбросив тяжелый табурет под ноги нападающему пьянице. Впрочем, нет, не таким уж тот был и пьяным. Холодные глаза на бесстрастном лице убийцы смотрели вполне трезво. Квадратный подбородок, вислый, похожий на перезрелый баклажан, нос — физиономия та еще! Увидишь — запомнишь, а уж ежели во сне привидится…
Шпага Бутурлина птицей вылетела из ножен. Разворот — удар. Звон! Клинки скрестились… один раз, второй… пятый… Никита машинально выставил ноги, как учили: правая стопа — в сторону оппонента, левая — под прямым углом. Удобная для атаки стойка. Что ж — в атаку! Удар «от плеча» — получи! Теперь — тут же — «от локтя»! Удар! Удар! Клинок сверкнул, словно молния… Еще немного и…
И тут вдруг лоцман почувствовал, что соперник ведет себя как-то не так! Словно бы совсем не собирается убивать, а только лишь отражает удары. Культивируемое в дестрезе «чувство такта» не подвело русского дворянина! Никита Петрович ясно ощутил — здесь все словно бы понарошку, словно в игре… Почему?
Что ж… Удар! Обводка… Захват… Теперь — резко вверх… Выбитая из рук шпага забияки, пролетев нал столом, со звоном упала на пол. Видя такое дело, нападавший резко отпрыгнул в сторону и, оттолкнув служку, опрометью бросился прочь. Все произошло быстро, так что поначалу никто ничего не понял. С чего началась ссора, да и была ли?
— Лови его! Держи! — выхватывая клинок, запоздало закричал капитан.
Он же и выбежал первым на улицу, за ним подался Бутурлин и прочие зеваки. Куда там! Нападавшего уже и след простыл.
— Ловок, каналья, — убирая шпагу в ножны, гере Фельтског смачно сплюнул на мостовую. — Ничего. В следующий раз попадется. Я уж его запомнил, ага. Встречу — не уйдет. Ты-то как, друг? Не ранен?
— Да нет, — Никита Петрович повел плечом и неожиданно улыбнулся. — Ну, что, еще пива, что ли?
— А запросто! — улыбнулся в ответ швед. — Пиво — оно ведь никогда не помешает, верно? Особенно здесь, в «Тре крунер». Заметил, какое здесь пиво?
— Да, вкусное.
Про свои ощущения Бутурлин новому дружку не сказал, хотя точно знал — не показалось! Так все и было — забияка не хотел убивать, сражался понарошку. Зачем тогда затеял ссору? Скорее всего, случайно. Просто вышло так, получилось. А потому уж — куда отступать? Не просить же, в самом-то деле, прощения. Позор!

Заночевал лоцман здесь же, неподалеку, на пристани, на переполненном постоялом дворе. Ну, правильно же — ярмарка, народу полно. Хозяин поначалу не хотел и слышать о новом постояльце, но, узнав капитана, тут же расплылся в улыбке:
— Пожалуйста, пожалуйста, господин капитан. Раз уж это ваш друг… Сразу видно, достойнейший молодой человек! Прошу, прошу вас… На втором этаже, пожалуй, слишком уж людно да и, правду сказать, душновато… А вот во дворе, под навесом, вам будет удобно. Согласны?
— Согласен, — пьяно кивнув, Бутурлин махнул рукой Йохану и почти без сил повалился на постеленную солому.

* * *

— Жги-и! — патлатый дьяк с длинным горбатым носом яростно сверкнул глазами. Голый по пояс палач, лоснящийся от жаркого пота, поднес пылающий факел к груди подвешенного на дыбе Никиты. Молодой человек страшно закричал, дернулся… противно хрустнули вывернутые суставы.
— Жги-и! — снова закричал дьяк, однако ж палач, отбросив в сторону факел, вдруг выхватил из-за спины кнут… на глазах превратившийся в огромную извивающуюся змею с острым жалом!
— Ты зачем, щучий сын Бутурлин, крицы медные из земли свейской возишь беспошлинно? — прищурившись, строго вопросила змея хриплым пропитым голосом приказного подьячего.
— Это все не я! Это он, Йохан! — попытался было оправдаться Никита Петрович.
Да что там! Змей-то его не слушал, распахнул пасть, да ка-ак рявкнет:
— А ну, встать! Вставай, говорю!

* * *

— Вставай, господине!
— А? Что-чего?
— Вы, господин, вчерась наказывали с утра пораньше разбудить, — согнувшись в поклоне, почтительно напомнил длинноволосый служка.
— Ах да… — вытерев выступивший на лбу пот, Бутурлин уселся на сноп, постеленный ему вместо матраса, и быстро осмотрелся вокруг.
Ни дьяк, ни палач, ни дыба, ни тем паче говорящая змея нигде поблизости обнаружены не были, что уже само по себе успокаивало. Правда, ненадолго.
Отблагодарив расторопного служку медной московской монеткой — пулом, — Никита Петрович наскоро умылся здесь же во дворе из медного рукомойника и, вытерев лицо полотенцем, принесенным все тем же слугой, глянул на восходящее солнышко.
— Эх, что я вчера натворил-то! Хотя… ничего такого. Многие и гораздо больше творят. Гораздо, гораздо больше.
— Что вы сказали, господин? — хлопнул глазами служка.
— Говорю, братец ты мой, что денек нынче хороший будет, погожий.
— А, пожалуй, и так… Господин завтракать желает?
Завтракать господин Бутурлин не пожелал, потому как собирался отправиться в гости, навестить друзей-приятелей да уговорить их пойти в сваты.
В те времена все вставали рано, поднимались с солнышком и, отстояв заутреню или просто сотворив молитву, сразу принимались за труды. Памятуя об этом, Никита Петрович решил сначала зайти не к доктору — тот наверняка уже начал прием, — а к Рибейрушу, хоть тот и жил дальше, почти у самой крепости Ниеншанц, называемой местными русскими сокращенно — Канцы. Уроки хороших манер и фехтования уж точно не с утра начинались. С утра пораньше сеньор Жоакин занимался всякого рода хозяйственными делами. Вот как сейчас…
Еще на подходе к дому Бутурлин услышал звуки ударов и громкие крики. Старый пират в очередной раз наставлял на путь истинный своего вороватого слугу.
— Вот тебе, плут, вот тебе! — наставления щедро перемежались португальскими ругательствами и проклятиями, точного значения коих Никита Петрович не ведал. Впрочем, зато он прекрасно знал, что сеньор Рибейруш — человек хоть и вспыльчивый, но отходчивый. В чем не имелось никаких сомнений и у подвергаемого экзекуции слуги, кричавшего вовсе не от боли, а «порядка для».
Португалец жил на самой окраине, в двухэтажном деревянном доме, а точнее сказать — в избе, выстроенной на подклети. На просторном дворе, окруженном высоким забором, в летнее время и проходили занятия — как хороших манер, так и шпагой.
Услышав знакомый голос, молодой человек заглянул в незапертые ворота и, приподняв шляпу, вежливо поздоровался:
— Olа́, senhor velho pirata!
— Ола, ола, — отпустив слугу — действительно, плутоватого с виду парня, сеньор Рибейруш распахнул объятия: — Ах, кого я вижу?! Мой любимый ученик. Ну, как так у вас, в Шихвине? Открыл школу добрых манер? Нет, што ли?
Как и все португальцы, сеньор Жоакин щедро снабжал свою речь обилием шипящих, над чем не преминул поиздеваться гость. Так, чуть-чуть… слегка…
— Не Шихвин, Жоакин, а Тихвин. Сколько раз тебе говорить?
— Ах, извини, извини… Desculpe!
— То-то, что извини… — обнимаясь с хозяином, хмыкнул Бутурлин. — Это у вас там все шипят, словно змеи. Каркавелуш, Оэйраш, Кашкайш. И этот еще… Эшторил. И поэт ваш, Камоэнш, который Луиш.
— Ты еще плута Шиаду вспомни! — расхохотался португалец. Черная окладистая борода его, кое-где тронутая серебристыми нитями седины, затряслась от смеха, грива седых волос рассыпалась по плечам. Крепенький, коренастый, сеньор Рибейруш, скорей, напоминал крестьянина, нежели дворянина, пусть и обедневшего.
Про Шиаду Никита Петрович помнил: был такой в Лиссабоне монах и плут. Или плут и монах, не важно.
— Вот мой новый слуга — точно Шиаду! — погрозив кулаком испуганно выглянувшему из летней кузни парню, старый пират ухмыльнулся и, подхватив гостя под руку, тотчас же повел к беседке, что располагалась в дальнему углу двора.
— Ты, друг мой, надеюсь, не завтракал?
— Ну, раз уж я к тебе все ж таки заглянул…
— Так вот, садись! Садись же, друг мой. Сейчас я угощу тебя отменной бакаляу!
— О нет, нет! Ни за что! — услыхав про бакаляу, Бутурлин изменился в лице. — Только не эта соленая рыбина! Мне, к слову сказать, она сегодня приснилась, твоя бакаляу… Такая, в виде змеи!
Треску все ж пришлось съесть. Правда, хорошо вымоченную, так что соли и не чувствовалось. Не шибко-то расторопный слуга — тот самый, только что подвергнутый наказанию — накрыл стол под навесом у летней кухни. К бакаляу и жареному каплуну подали какую-то крепкую настойку, кою старый пират называл мадейрой. Так себе настоечка, не особо крепкая, да и сладковата. Баб такой поить… Кстати о женщинах!
— Знаешь, друг мой Жоакин, а я ведь решил жениться! — опрокинув стаканчик, решительно заявил гость.
— Хорошее дело, — сеньор Рибейруш невозмутимо тряхнул головой и ухмыльнулся. — И кто ж твоя избранница? Неужто, как у вас говорят, из бояр?
— До боярыни-то мне, как до луны! — отмахнулся Бутурлин. — Есть девица попроще. Но красавица — писаная, да и легка душой. Кстати — местная, из Ниена.
— И кто же?
— Анна Шнайдер. Дочка купца Готлиба Шнайдера, что живет на…
— Да знаю я, где он живет! — сверкнув глазами, невежливо оборвал португалец. — Только, увы, не повезло тебе, парень!
— Почему это не повезло? — молодой человек непонимающе хлопнул ресницами.
— Говорю же — оставь надежду! — повысил голос Жоакин. — Купец уже обещал свою дочь некоему Фрицу Майнингу, негоцианту из Риги! В счет покрытия убытков, ага…
— Что? — не поверив своим ушам, Никита Петрович вскочил со стула и с возмущением схватился за шпагу. — Какой еще Майнинг? Какая Рига?
— А такой Майнинг. Судовладелец. Пять кораблей у него, три морских парусника и два баркаса, — силой усаживая гостя на место, спокойно пояснил португалец. — Про братство «черноголовых» слышал?
— Ну, слыхал… — Бутурлин пожал плечами. Про братство сие он и в самом деле знал, некоторые купчишки из Риги все же добирались до Тихвина. Союз молодых неженатых купцов, весьма амбициозных, пронырливых, энергичных. И — не брезгующих никакими средствами! Занимались всем — от каботажа до работорговли. Покровителем братства являлся темнокожий святой Маврикий, его голова была изображена на гербе сего купеческого союза, отсюда и прозвище — «черноголовые». Те еще людишки, отпетые. Палец в рот не клади!
— Ничего, — недобро усмехнулся Никита Петрович. — Я тоже — отпетый. Еще поглядим, кто более? Значит, говоришь — Майнинг?
— Герр Шнайдер когда-то занимал у «черноголовых» деньги, — покусывая усы, сеньор Рибейруш подлил в стаканы вина. — Большие деньги, ага. Отдать вовремя не смог… А Майнинг — казначей братства.
— И что же? Решил жениться?
— Да, видимо — решил.
— Так и я решил! — стукнув кулаком по столу, заявил гость. — И от решения своего отступаться не собираюсь. Еще поглядим… Мхх!!! Ах, черт, дьявол их всех разрази! А я-то гадаю-думаю — отчего это моя нареченная такая грустная? А тут вон оно что! Теперь я-а-асно…
— Сядь, не маячь! — португалец резко махнул рукою. — Вместе подумаем, что можно сделать. Так ты говоришь — нареченная? Когда успел?
— Да не успел еще, — с досадой бросил Бутурлин. — Кольцо только вот подарил… А сегодня решил засылать сватов. Тебя, и еще — герра Байера.
— Майнинг не оступится. Упертый, — тихо, себе под нос, промолвил старый пират.
— Ты-то откуда знаешь?
— Я в этом городе все про всех знаю, — Жоакин улыбнулся, однако улыбка его показалась Бутурлину какой-то вымученной и грустной.
— И более того, знаю, что все эти знания рано или поздно принесут мне вред! — с грустью продолжал португалец. — Потому как слишком многие знают, что я про них знаю.
— Тьфу ты! — Никита Петрович сплюнул и хмыкнул. — Вот уж поистине: многие знания — многие печали. Да! Ты, кажется, собирался мне чем-то помочь?
— Собирался… — оглянувшись, старый пират подозвал слугу. — А ну-ка, любезный, сбегай-ка в подпол. Принеси еще вина!
Слуга, поклоняясь, убрался — все так же, не особо спеша, едва ли не делая одолжение. Проводив его взглядом, сеньор Рибейруш заговорщически подмигнул собеседнику и, понизив голос почти что до шепота, предложил:
— А ты его убей! Ну, этого Майнинга.
Бутурлин с негодованием отпрянул:
— Я что же… исподтишка?
— Зачем исподтишка? Ты просто вызови его на дуэль! — ничтоже сумняшеся посоветовал португалец. — Повод ведь всегда найти можно.
— Но… он же не дворянин…
— Он давно купил титул.
— Тогда все в порядке! — обрадованно протянул Бутурлин.
Настроение его резко улучшилось, еще бы — теперь он точно знал, как устранить досадную помеху на пути к личному счастью. Ну, конечно же — дуэль! И желательно — со смертельным исходом.
— Не знаю, как там дерется Майнинг, — седовласый рубака одобрительно покивал и прищурился. — А ты, Никита — мой лучший ученик! Настоящий диестро! Только вот о мере пропорции не забывай.
— О чем не забы…
— Выстраивай защитную дистанцию! А уж в секунданты к тебе я пойду… и еще можно позвать доктора.
— Я так и сделаю! — воодушевился лоцман. — Уже сегодня! Сейчас!

* * *

Никакой жалости у Никиты Петровича не было! Кого жалеть-то? Какой-то поганый денежный мешок хочет отнять у него, российского дворянина Бутурлина, счастье? Какой-то жлоб, непонятно каким образом нахапавший кучу денег и на том основании возомнивший себя чуть ли не полубогом! А вот поглядим… Поглядим. Что важнее — деньги или верный клинок!
Проклятый купчишка с купленным титулом остановился в гостинице «Речная нимфа», что на углу Кенигсгатан и набережной. Три этажа, шикарные апартаменты. На вывеске намалевана нагая девица с умопомрачительными прелестями — она там «нимфа» и есть.
Явившись, бравый лоцман расположился за столиком на террасе уличного кафе и, заказав кружку янтарного пива, принялся ждать. Заодно справился у служки о постояльце.
— Герр Майнинг? — переспросил тот.
— Да-да! Майнинг из Риги. Это мой старый друг. Он встал уже?
— Да, он обычно рано поднимается… Да вот же он!
Тот самый! Сутулый, с вытянутым лицом и бесцветными, каким-то рачьими, глазами. Именно его и встретил Бутурлин вчера в компании Готлиба Шнайдера! Черт возьми… Неужели они и помолвку вчера успели спроворить? Неужели — опоздал? Ла-адно, поглядим.
С ненавистью сузив глаза, молодой человек выскочил из-за стола, едва не разлив пиво, и, бросившись наперерез Майнингу, сильно толкнул купчишку плечом.
— Вы что толкаетесь, любезнейший господин?! — Бутурлин тут же принялся возмущаться. — Да вы невежа! За такие дела я вам уши отрежу. Сегодня же, в полдень, на поляне у Спасского. Буду вас ждать, коль вы не трус!
— Я приду, — купец скривил тонкие губы. — Уж в этом не сомневайтесь. Надо учить наглецов.

С секундантами лоцман разобрался быстро, да нечего было их и искать — все те же: доктор Иеронимус Байер и старый пират Жоакин Рибейруш. Все трое, включая Бутурлина, переправились через Неву на большой лодке и в ожидании оппонентов принялись прохаживаться по лесной опушке, время от времени поглядывая на реку.
— Малина здесь вкусная, — подойдя к развесистым кустам, Жоакин скушал ягодку. — Крупная какая, ага.
— Крупная, — доктор Байер — высокий и худой мужчина лет сорока, с небольшой остроконечной бородкой и вислыми темными усами, одернул опрятный темно-синий кафтан, шитый из дорогой ткани, однако же почти безо всяких украшений, не считая пуговиц. Излишнее украшательство как-то не было принято у лютеран, хотя до крайностей они в этом вопросе не доходили, как, к примеру, те же кальвинисты, именуемые в Англии пуританами, а во Франции — гугенотами. Кстати, многие из них в последнее время осели в Ниене — после гонений на родине. Однако же доктор все же был чистый лютеранин, без всяких дурацких перегибов; португалец же исповедовал католицизм, а Никита Петрович, как и почти все русские люди, состоял в православии. Такая вот собралась компания, поистине — пестрая, что в национальном, что в религиозном планах.
— Хорошая ягода, да, — срывая малину, покивал врач. — Вернемся — пошлю сюда служанку. Пусть соберет да насушит.
— Служанку, ага, — сеньор Рибейруш ухмыльнулся и шмыгнул носом. — Это ту самую-то, сисястую? Марией ее зовут, кажется.
Герр Байер тут же напрягся и поджал губы:
— Мария — славная и добрая девушка!
— Кто бы сомневался! — хмыкнул пират. — Идеальная служанка. Особенно — для вдовца. Ладно, ладно, дружище, умолкаю! Смотри, не проткни меня скальпелем… Никита, а ты что же малину не ешь? Не любишь?
— Да пока неохота что-то, — вглядываясь в широкую речную гладь, лоцман сузил глаза — вроде как от пристани Ниена отчалила какая-то лодка, и даже не одна. Две… Нет, три даже!
— Торговцы ярмарки, — глянув, прищурился доктор.
Португалец покачал головой:
— Скорей, местные. Вон, как ходко идут. За мыс поплыли. Это здесь, рядом. Видать, сенокос там у них.
— Да там, похоже, солдаты! — закрывая глаза от бьющего солнца приложенной ко лбу ладонью, Никита Петрович покусал губу. Верно, ловят кого-то.
Вместительный баркас как раз проплывал мимо, по всему, намереваясь свернуть за излучину. Офицер в золотистом шарфе при широкополой, со щегольским пером, шляпе, и дюжина солдат в синих, с желтыми отворотами, куртках.
— Однако где же наши уважаемые оппоненты? — задумчиво подергав ус, герр Иеронимус Байер тут же и усмехнулся, заметив, наконец, быстро пересекающую реку лодку, направляющуюся как раз к околице Спасского.
— А вот, похоже, и они.
Дующий еще с утра ветер утих, и спокойные волны словно бы шепотом лизали узенькую полоску песка. Сильно пахло клевером, рядом, в камышах, кричали-крякали утки. Пара рыбацких челнов покачивалась на волнах невдалеке, у мыса.
— Что-то не нравятся мне эти солдаты, — негромко протянул португалец. — И зачем они за мысок поплыли? Что им там надо?
Между тем уже стало можно хорошенько разглядеть сидевших в лодке людей. Бутурлин тут же узнал рижанина, с которым было еще двое незнакомцев при шпагах. Секунданты, кто же еще…
Молодой человек азартно потер руки:
— Что же, покуда неплохо все складывается.
Лодка с оппонентами мягко ткнулась носом в песок. Сутулый верзила Фриц Майнинг выскочил на берег первым. Секунданты несколько поотстали — привязывали лодку.
— Имею честь, господа! — подойдя ближе, Майнинг сбросил в траву шляпу и плащ и обнажил шпагу. — Что же, начнем?
Со стороны реки вдруг ослышался резкий крик выпи! Верно, где-то рядом располагалось болото или просто сырое место — выпь любит влагу.
— Начнем! — невольно вздрогнув от крика, Бутурлин вытащил из ножен клинок.
Оба встали в позу, называемую «прямой угол». Как и принято в дестрезе. Разящая сталь клинков угрожающе вспыхнула в лучах летнего солнца. Бутурлин первым сделал выпад, укол…
— Стоять! Шпаги в ножны, господа!
Никто и не заметил, откуда появились солдаты! Кажется, с мыса… Дюжина крепких усачей в синих, с желтыми отворотами, куртках, и с ними офицер в золотистом шарфе. Те самые! Так вот они куда плыли! Сделали вид, что — мимо, а сами…
Все эти мысли молнией пронеслись в голове лоцмана… и тут же пришло решение!
— А ну, живо к лодке! — крикнул он по-русски и, махнул рукой друзьям, опрометью бросился к реке.
Секунданты — доктор и бывший пират — сообразили быстро и тотчас же помчались следом.
— Догнать! — заорал позади офицер. — Арестовать. Живо!
Хлестнули в лицо ветви ивы. Бутурлин на бегу усмехнулся. Ну, ну, догоняйте! Если выйдет, ага.
Через пару минут друзья уже подбегали к лодке, спрятанной в зарослях ракиты и плакучей ивы, клонящейся к самой воде. Осталось миновать лишь густые заросли черной смородины, разросшейся по всему берегу на радость местной ребятне. Еще немного и… А там еще, по реке, погоняемся! Еще немного…
И вдруг…
Из кустов поднялись строем шведские стрелки! Тяжелые стволы мушкетов легли на упоры, нетерпеливо дымились фитили.
— Залп! — донесся грозный рык командира.
Все трое беглецов — люди бывалые, — не дожидаясь выстрелов, повалились наземь. Запоздалый мушкетный залп порвал тишину в клочья! Просвистели над головами друзей тяжелые мушкетные пули… Конечно, мимо… Но…
— Вставай! — Бутурлин почувствовал, как в спину ему уперлось острие шпаги.
— Поднимайся! Медленно… так…
Пара солдат тут же заломили лоцману руки… связали, повели…
— Ого! И вы, доктор, здесь? И вы, гере Рибейруш! — похоже, бравый командир стрелков неплохо знал бутурлинских секундантов. — Ввязались в такое дело! Ай-ай-ай, господа… Нет, нет, не надо связывать этих господ. Я их прекрасно знаю.
— Я протестую, господин суб-лейтенант! — гордо выкрикнул сеньор Рибейруш. — Дуэль — дело дворянской чести.
— Может, у вас там, в Лиссабоне, и так, — подойдя, заявил щегол в золотистом шарфе. — А у нас дуэли — дело бесчестное. Прямое нарушение эдикта короля Густава Адольфа. Подтвержденное королевой Кристиной и его величеством Карлом Густавом! Или вы не знаете законодательства, любезные господа?
Врач и португалец молчали. Знали, что не правы.
Задержанных усадили в лодку. Бравые усачи солдаты, положив тяжелые мушкеты на дно, взялись за весла. Поплыли… Во втором баркасе тоже плыли солдаты. А вот оппонентов что-то было не видно, и Никита Петрович уже догадывался — почему. Они же все это и подстроили! Вернее — он. Проклятый черт Майнинг! Взял да и заявил о дуэли… Подлый трус! Ну, он же не настоящий дворянин. Просто поганый денежный мешок, купивший титул.
— Секундантов мы, пожалуй, отпустим, — усевшись на корме, громко произнес офицер. — Но вы, господа, будете обязаны свидетельствовать на суде.
Задержанные сидели, насупившись, и ничего не отвечали. Тем не менее командир стрелков продолжал, обращаясь уже непосредственно к Бутурлину:
— А вы, господин лоцман, как зачинщик, пойдете в тюрьму! И молите Бога, чтобы дело закончилось отправкою на галеры. Оттуда вас, может быть, выкупят. Если найдется, кому.
Никита Петрович тоже молчал — а что было говорить-то? Тем более переживал: все же выходило, что он подставил своих друзей, единственных друзей в Ниене! Да, получалось так… Но все же, все же! Что же за сволочь этот Фриц Майнинг!
Впереди показалась пристань, за нею — верфь с остовами недостроенных фрегатов, лес мачт, дома и торговые склады. Баркас мягко стукнулся о причал левым бортом.
— До встречи на суде, господа мои! — приподняв шляпу, офицер галантно простился с секундантами. С Бутурлиным же разговор был другой.
— А вам — сами знаете, куда, господин лоцман. В нашу гостеприимную городскую тюрьму! Здесь недалеко, совсем-совсем рядом, в крепости.
В крепости… Вот то-то и оно, что в крепости. Оттуда не убежишь, нечего и пытаться.
Крепость Ниеншанц была основана на Охтинском мысу королем Швеции Карлом IX еще во времена Смуты, в 1611 году, на землях, отнятых у России. Еще лет за триста до этого примерно на этом же месте стояла древняя крепость Ландскрона — «Венец земли», в дальнейшем до основания разрушенная новгородцами. В середине шестнадцатого века дьяк Иван Выродков, инженер и фортификатор Иван Грозного, заложил на этом месте русский городок под названием Невское Устье, которое и послужило основой городу Ниену, когда невские земли вновь отошли к Швеции.
Четырехугольник с грозными бастионами. Несколько десятков артиллерийских орудий, почти полтысячи солдат — поди, возьми! Главные ворота Ниеншанца выходили к Охте, через которую был перекинут неширокий мост, связывающий крепость с центром города. Вот через эти-то ворота задержанного и ввели на просторный двор, застроенный караульными помещениями, амбарами и жилыми домами. В подземелье одной из угловых башен и располагалась тюрьма.
— Долго сидеть не придется, — принимая узника, успокоил дородный усач-сержант. — Завтра-послезавтра уже суд. Господин Линдберг, судья, откладывать дела не любит. Ежели какое простое дело — чего ж с ним тянуть? Или, как говорят, у вас, у русских — выводить канитель.
Ишь ты, вот еще — знаток русского языка выискался! Бутурлин невольно улыбнулся:
— Еще у нас говорят — «наводить тень на плетень» и «откладывать дела в долгий ящик».
— Как-как? — искренне заинтересовался стражник. — В какой такой ящик?
— Ну, заводи уже, — офицер недовольно скривился. — Давно уже обедать пора, а мы тут возимся. Да! Вот его шпага… вот кошель…
— Что же, пошли. Нам с тобой, брат, в Карлову башню.
Подмигнув задержанному, сержант поправил на голове шляпу и, прихватив с собой двух дюжих солдат с алебардами, повел узника по длинному и полутемному коридору, освещенному лишь чадящими факелами. Под ногами прошмыгнули крысы, и это было хорошей приметою — значит, узников, худо-бедно, кормят. Впрочем, судя по словам доблестного тюремного стража, Бутурлину долго задерживаться в тюрьме не придется. Что и хорошо! Не особенно-то здесь и приятно.
— Сюда… Стоять. Лицом к стене. Ага…
Сержант зазвенел ключами. Что-то лязгнуло…
— Заходи, друг! Приятного сидения… ха-ха!
Хлопнув узника по плечу, стражник захлопнул тяжелую дверь. Замерев на пороге, Никита Петрович вежливо поздоровался с сидельцами и сделал шаг вперед:
— Ну, и куда тут упасть можно?
Двое нахрапистого вида мужичков, азартно игравших в кости, разом обернулись:
— А вон, в угол. Где солома, ага. В кости играешь, уважаемый?
— Играю, да нынче не на что, — угрюмо отмахнулся лоцман.
— Как не на что? — игроки переглянулись. К ним еще прибился и третий — вертлявый, голый по пояс, тип с бритой наголо головой и физиономией висельника. Все тело его было покрыто татуировками. Какие-то корабли, сисястые красотки, кружки-бутылки и прочее.
— Вон, у тебя, господин хороший, камзол-то какой, а! Поди, пару талеров стоит, ага?
Подскочив к Бутурлину, вертлявый нахально пощупал пальцами рукава камзола, и самом деле, отнюдь недешевого: а что поделать, времена такие — по одежке встречали!
— Добрый, добрый камзол, — поцокал языком висельник. Что-то в нем было… не то чтоб уж очень опасное, скорее — гадливое, как у мелкого беса. Говорил «бес» то по-шведски, то по-немецки, а то и по-русски — запросто. Правда, по-русски — с заметным акцентом.
— Коли играть не хочешь, мил человек, так мы камзол твой и так заберем. А ну, сымай!
Вертлявый бес схватил Бутурлина за ворот… и тут же получил то, на что и нарывался — смачный удар в ухо!
Отлетев от удара в угол, висельник завыл и, выхватив нож, бросился на обидчика:
— Пар-р-рву! Пар-режу-у-у!
Ох, какого он пытался нагнать страху! Выпучил глаза, орал… а ножом-то размахивал зря… Не надо бы так, это ж тебе нож, а не сабля. Да этот лысый черт — не татарский мурза Касим-бей, знаменитый воин, с коим как-то схватился Никита Петрович где-то под Желтыми Водами не на жизнь, а на смерть. Вот тогда да, могло и нехорошо для Бутурлина кончиться… а здесь же…
Молодой человек давно уже углядел, с чего сей бритоголовый хмырь такой храбрый. Поддержка у него имелась, ага, уж как же без этого? Вон те двое, с игральными костяшками…
Обманное движение — дестреза! — влево… Удар лысому по руке… Так… отобрать нож… и — левой рукой — в скулу! Получи, сволочина!
И сразу же, отправив незадачливого беса обратно в угол, Никита подскочил к игрокам… одному сразу же сунул ногою в нос, второго схватил за шею, приставив острие только что отобранного ножа к горлу.
— Мне терять нечего. Сунется кто, задавлю гниду!
Все эти слова молодой человек произнес без особой угрозы, спокойно. Правда, в синих глазах его сверкнула смерть. Бутурлин все же был человек служилый, и в воинском деле толк знал, иначе давно бы сложил буйную голову где-нибудь под Москвой или в дальних южных степях, гоняясь за разбойной сволочью поганого крымского хана.
Захваченный — круглоголовый, с окладистою бородою — засипел, дернулся.
— Цыц, борода многогрешная! — зло охолонил его Никита Петрович. — Дернешься — головенку оттяпаю враз, не сомневайся.
— Да я не и сомневаюсь, мил человек, — бородач, похоже, не особенно испугался, видать, привычный был ко всему. Так, ясное дело — лиходей-разбойник!
— Я просто спросить хочу, можно?
— Ну, спрашивай, — Бутурлин не спускал глаз со всех остальных. Впрочем, из всех сокамерников какую-то угрозу представляли, пожалуй, только эти трое — игроки и лысый.
— Ты где, мил человек, так воевать научился?
— Где, спрашиваешь? — не ослабляя хватки, лоцман сплюнул на пол. — Да много где…
— У Португальца он учился, — бросил кто-то в углу. — Я точно помню.
— У Португальца? — как-то расслабленно пробормотал бородатый. — Так что ж ты раньше-то молчал, человече? Ты его знаешь, что ли?
— Сеньор Жоакин Рибейруш — мой друг! — молодой человек гордо выпятил грудь.
— Так он и наш друг, — как-то весело и совершенно по-доброму рассмеялся бородач. — И друзья наших друзей — наши друзья. Так что, друг? Выпьем за знакомство… да хорошенько закусим! А все обиды забудем, ага…
— Забудем, допустим… — хмыкнув, Никита Петрович убрал нож. А куда было деваться? Из сложившейся ситуации как-то надо было выходить. Иначе… Иначе долго тут не продержишься — дашь слабину, задремлешь… и все.
Так уж доверять ушлым сидельцам Бутурлин, впрочем, не собирался, ухо держал востро. Выпили — да, водки из серебряной фляги, закусили холодной телятиной, луком с яйцами да краюхой хлеба.
— Ты ешь, ешь, — смеялся бородатый — звали его, кстати, Карпом. — Закусывай. И глазьями-то не зыркай — теперь уж не убьем! Коли ты у самого Португальца в дружках. Так ты лоцман, выходит?
— Лоцман, лоцман.
Карп вдруг стал серьезным:
— Тогда у нас, у всего опчества, к тебе предложенье будет.
О как! И у этих тоже — предложение! Никита Петрович хмыкнул в рукав:
— Медью свейской торговать предложите? В обход таможни.
— Не токмо медью, — неожиданно улыбнулся бородатый лиходей. — Медь — как пойдет. Главное, с нашей стороны, чтоб товар обычный, с вашей, тихвинской, ярмарки. Деготь, пенька, поташ.
— Поташ? — тут и Никита расхохотался.
— Да хватит тебе ржать-то, — обиженно протянул Карп. — Да — поташ. Оно ведь кажется, мелочь. Но ежели этой мелочи много да беспошлинно… Сговоримся?
— Подумаю. Ежели отсель не на галеры выйду.
— А и на галеры, так что с того? — бородач хмыкнул и махнул рукой сотрапезникам — чтоб дали флягу. Те, хоть и побитые лоцманом, особой вражды нынче не проявляли… хотя и радушия — тоже.
— Главное, чтоб живым, — сделав долгий глоток, вполне справедливо заметил разбойник. — На галерах-то в шиурме, знаешь ли, тоже люди. И в профосах-палачах — люди же. Сбежать, поди, можно. Лишь бы не казнили тебя, мил человек.
— А что, могут? — молодой человек невольно напрягся. — Я ж никого не убил!
— И что с того, что не убил? Тут уж как судья. Как кости лягут… Кто у тебя судья-то?
— Не ведаю точно, — Бутурлин почесал затылок. — Какой-то Линдберг.
— Карл Линдберг?! — прощелыги разом переглянулись.
Карп покачал головой:
— Тогда, верно, зазря мы с тобою сговариваемся. Законник Карл может и в петлю. Запросто!
— Какой-какой Карл?
— Законник, — спокойно пояснил второй игрок — Лазебя. — Прозвище у него такое. За то, что не договоришься. Никак. Хотя… иногда и там — как кости выпадут. Вообще, он педант — есть такое шведское слово. Вдовец. Любит свою дочку, а больше — никого.
За разговорами не заметили, как за решетчатым оконцем под самым потолком поплыли зыбкие вечерние тени. Все ж август, хоть еще и тепло, а белые ночи закончились, темнело быстро.
Никита чувствовал, как веки его тяжелеют, слипаются, да и вообще — вдруг сильно захотелось спать. Наверное, от выпитого… а может, в водку-то и подсыпали что? С этих-то лиходеев станется! Хорошо бы и не спать вовсе, не смыкать бы глаз — да как выдержать-то? Хотя можно и по-другому: сделать вид, что спишь, а как подберется кто — так промеж глаз кулаком и ахнуть! С другой стороны, вроде как и некому подбираться-то. Самые лиходеи — теперь друзья. Такие друзья, что никаких врагов не надобно. Что же…
— Покойной ночки, сотоварищи дорогие.
— И тебе сладких снов, Никита Петрович!
Ишь ты — «сладких слов»! Вот ведь прощелыги… Неужто и впрямь так старого португальца боятся? А что же? Наверное, да, боятся. Боятся и уважают, сеньор Рибейруш — человек непростой, тем более с таким прошлым… с которым, верно, еще и не растался полностью.

— Господине, хлебушек доедать не будешь? — кто-то зашептал совсем рядом, едва только Бутурлин растянулся на соломе.
Вообще-то Никита Петрович собирался оставить с полкуска хлебушка на утро, чтоб новый день на пустой желудок не зачинать. Но… раз уж так просят…
Вытащив из-за пазухи хлеб, молодой человек выбросил в сторону руку:
— На! Кушай.
— Спаси вас Господь, господин…
Бутурлин скосил глаза — голос (приглушенный, но звонкий) почему-то показался ему смутно знакомым:
— Ты кто будешь-то?
— Матушка Флорианом прозвала. А так Флором кличут.
— Ну, кушай, Флор. Да это… я пока вздремну малость, а ты покарауль — мало ли.
— Не извольте беспокоиться, господин. Все выполню в точности.
Мальчишка. Ну да, судя по голосу — отрок. Уж девок-то здесь — с такими-то прохиндеями — точно держать не стали бы. Тогда не камера была бы, а чтой-то совсем непотребное.
Лоцман заснул сразу, едва только голова его коснулась соломы, словно провалился в черноту, и спал себе спокойно безо всяких сновидений. Сава богу, нынче никакие змеи не снились — выспался, проснулся — уже свет в окошке желтел, вернее сказать, золотился. Солнышко, похоже, поднималось уже.
— Доброе утречко, господин! Гутен морген. Ну, вы и спать! Стражники под утро явились — вы и ухом не повели!
— Какие еще, к ляду, стражники? — Бутурлин повернул голову… и удивленно моргнул. Парень-то, отрок голодный, старым знакомцем оказался! Он, он, гаденыш, вчера попался! Он, он — худой, лохматый, оборвыш! Глазищи-то сверкают — ого!
— А-а-а! — узнав, Никита Петрович схватил отрока за ухо да спросил строго: — Ты почто, Флор-Флориан, у меня перстень украсть восхотел?
— Так, господине, на хлебушек. У-у-у, больно…
— На хлебуше-ек, — скривясь, передразнил лоцман, однако ухо все ж таки отпустил. Да и к чему держать-то? Куда этот оборвыш отсюда, из узилища, денется-то?
Хотя… некоторые все же делись… Что-то не видать было навязчивых вчерашних знакомцев — ни Карпа, ни Лазеби, ни лысого.
— А где это… дружки-то мои? — обведя взглядом камеру, удивленно протянул Бутурлин. — Эй, Карп! Лазебя!
— Увели их, господин Петр Никитович!
— Никита Петрович, чудо!
— Ой… прошу простить… — отрок дернул шеей и заморгал. — А что до дружков ваших, так забрали их стражники. Еще утром раненько увели… Думаю, их уже даже и того, повесить успели.
— Как это — повесить? — приподнял брови лоцман.
Оборвыш Флориан усмехнулся:
— За шеи, господин Никита Петрович.
Сочтя усмешку весьма невежливой и дерзкой, Бутурлин тотчас же отвесил зарвавшемуся отроку хорошего смачного леща:
— Понимаю, что не за задницы! Не понимаю — почему так быстро?
— У-у-у, — потерев ушибленный лоб, Флор плаксиво вытянул губы. — Так оно понятно. Просто не повезло им. Судья-то на этой неделе — Карл Линдберг. Законник Карл. А вот нам повезло! Здесь, в крепости, обычно до обеда вешают.
— О как!
— Так что, герр Никита Петрович, мы еще поживем. До завтра.
Услыхав такие слова, Бутурлин неожиданно расхохотался:
— Я смотрю, умеешь ты обнадежить, отроче Флориан!
Кто-то из сидельцев несмело хохотнул. Узников, кстати, осталось не так уж и много — как видно, судья Законник Карл отличался завидной трудоспособностью и не любил откладывать дела в долгий ящик и тянуть кота за хвост. Вот и сейчас, не успел лоцман договорить, как снаружи, в коридоре, послышались уверенные шаги, грубые голоса и лязг. Дверь распахнулась:
— Ты, ты… и ты! — ткнул пальцем усатый сержант. — Идем. Живо!
Тех, кто не успел быстро подняться на ноги, стражники подбодрили пинками. Повели…
— А вы — ждите! — обернувшись на пороге, сержант погрозил оставшимся кулаком и вдруг вполне добродушно улыбнулся. — Долго нынче не засидитесь. Господин судья рассмотрит все ваши дела.
— Хорошо бы — по справедливости, — выкрикнул кто-то.
— Так само собой, — ничуть не смутился стражник. — По справедливости и по законам шведского королевства, ага.

И впрямь, Законник Карл разбирался с делами быстро. Не прошло и пары часов, как тюремные стражи явились и за всеми остальными узниками.
— А ну, давай, руки за спины! Выходим…
Едва вышли на крепостной двор, как ударило по глазам солнце. Узники разом прищурились, застыли…
— Пошли, пошли, — подогнали тюремщики-стражи. — Чего встали-то?
Внутренний двор крепости Ниеншанц в те времена представлял собой неправильный прямоугольник или, точнее, скособоченный недоквадрат. Вдоль мощных стен тянулись приземистые бревенчатые здания — оружейные и пороховые склады, казармы и дом коменданта, красивый, с высокими окнами и резным крыльцом. На крыльце, под навесом, стоял массивный конторский стол, покрытый густо-зеленым сукном. Слева и справа за столом сидели два неприметненьких человечка в одинаковых синих кафтанах и с перьями в руках — секретари-писари, местные дьяки. Перед каждым стоял чернильный прибор, а по всему столу валялись листы плотной желтоватой бумаги.
Посередине, в кресле с высокой деревянной спинкой, украшенной тремя позолоченными коронами, возвышалась сухопарая фигура судьи. Желтое исхудавшее лицо и набухшие веки сего уважаемого господина явно свидетельствовали о нездоровье, хотя темные глубоко посаженные глаза смотрели на мир с блеском и бодростью.
— Та-акс! — завидев новую партию приведенных тюремщиками обвиняемых, судья оживился и азартно потер руки. Тонкие, длинные пальцы его нервно забегали по столу. — Ну, что же, начнем, пожалуй… Кто тут у нас первый? Впрочем, какая разница?
Взяв первую попавшуюся бумагу, господин Карл «Законник» Линдберг откашлялся и громко прочел:
— Магнус Флориан Флокс. Четырнадцати лет от роду, уроженец славного города Ниена, податного сословия — из городских обывателей, ныне — сирота, пристроен в работный дом господина Сконе. Из коего дома сбежал… Сбежал! И ныне бродяжничает. Означенный Флориан… ага, ага, вот он… обвиняется в краже пирогов из лавки господина Юхана Оттова сына Петрова, также ниенского обывателя… И сколько же пирогов ты украл, мошенник?
Покусав тонкие губы, судья строго воззрился на подведенного стражниками Флора.
— Два, господин судья, — опустив очи долу, со вздохом пояснил отрок.
— Два, гм… Признаешь ли свою вину? А, впрочем, вижу, что признаешь… С чем пироги-то были?
— С капустой, господин судья.
— С капу-устой, — господин Линдберг почмокал губами и недовольно покосился на секретарей. — Ну, и зачем это мне? Тоже еще, нашли преступника. Два пирога сожрал! Говорил же — с такой мелочью разбирайтесь сами.
— Но, господин судья! Формально, согласно указу ее величества королевы Кристины…
— Вы еще его величество Густава Вазу вспомните! Или Стена Стуре, — гулко расхохотался судья. — Крючкотворы вы, господа мои… Формально — да, этот парень — вор! И что же, вы предлагаете отправить его на виселицу или на галеры? За два пирога… гм…
Чуть помолчав, господин Линдберг вдруг сделался крайне серьезным, поднялся на ноги и огласил тут же вынесенный приговор:
— Именем его величества Карла Густава, Божией милостию короля Швеции, Норвегии и Финляндии… Согласно указу за номером пятьсот сорок пять от семнадцатого февраля одна тысяча шестьсот пятьдесят первого года от Рождества Христова… Согласно статьям кодекса уголовных уложений шведского королевства… Согласно поправке к статьям… согласно…
Похоже, судья уже и сам запутался в том, на что ссылался — слишком уж много было в королевстве шведском разного рода законов и подзаконных актов. Попробуй-ка все упомни, хоть ты и судья!
Вот и Карл Законник их подзабыл… Шмыгнул носом, да махнул рукой стражникам:
— Короче, парни. Дайте этому оборванцу дюжину плетей да гоните отсюда ко всем чертям.
Услыхав приговор, Флориан тут же бросился на колени — благодарить. Бутурлин же, перестав наконец слушать судью, обвел внимательным взглядом округу и, подняв голову, вздрогнул, разглядев на установленных на дальней стене виселицах лениво покачивающиеся на ветру трупы. Карп. Лезебя. Лысый. Вся троица! Что и сказать… Ай да судья! Действительно — Законник.
С остальными узниками судья также управился быстро. Кто-то получил плетей, кто-то — солидный штраф, а крестьянин из ближней округи и вообще отделался легким испугом. Законник Карл просто погрозил ему пальцем и строго предупредил:
— Еще раз твоя корова забредет на чужое поле — конфискуем корову! Свободен. Всё.
Крестьянин низко поклонился и поблагодарил — не кидался в ноги, просто сказал спасибо, искренне и с достоинством.
Наконец, дошла очередь и до Бутурлина.
— Никита Бу-тюр-лин, лоцман и российский подданный, — прочитав, судья вскинул голову, устремив на обвиняемого пристальный и недобрый взгляд. — Вы говорите по-шведски?
— Немного, — коротко кивнул молодой человек. — Лучше по-немецки.
Законник Карл тоже кивнул:
— Гут. Вы обвиняетесь во многих преступлениях, господин Бу-тюр-лин.
Судья сделал небольшой перерыв — выпил поднесенной одним из секретарей водички — а потом уж продолжил… И каждое его слово словно вбивало гвоздь в крышку гроба, предназначенного лоцману!
Никита Петрович, понятное дело, обвинялся в организации поединка, что прямо запрещалось эдиктом королевы Кристины и постановлением короля Карла Густава. Серьезное преступление, за которое грозило семь лет каторги. Однако вовсе не это оказалось самым тяжелым из выдвинутых против Бутурлина обвинений!
Еще его обвинили в шпионаже и — самое страшное — в связях с пиратами! За то и другое уже никакой каторги — казнь!
Внимательно выслушав судью, Никита Петрович дождался предоставленного ему слова и, с разрешения судейства, подошел поближе к крыльцу.
— По первому обвинению, — откашлявшись, начал лоцман. — Уважаемый суд, я не вижу здесь потерпевшего! Если его нет — значит, против меня некому выдвинуть обвинение, как некому и свидетельствовать.
— Потерпевший, рижский купец герр Фриц Майнинг вынужден был срочно уехать, — доверительно доложил один из секретарей. — Но он оставил за себя законного представителя.
— Ах да, да — представителя, — повернув голову, гере Линдберг посмотрел на стоявшего чуть в стороне немолодого господина с неприметным лицом и безмятежным взором, одетого в прекрасный камзол и плащ, тоже явно недешевый.
— Да, я представитель герра Майнинга, — поклонился щеголь. — Антон Байс, негоциант. Подданный его величества короля Карла Густава.
— Подданный шведской короны, — уточнил Линдберг. — Все нотариально заверено?
— А как же, господин судья!
— Гут. Что вы можете показать по поводу дуэли?
Негоциант, в принципе, поведал, все, как было — против чего Бутурлин не возражал. Да и как возразишь, когда столько свидетелей?
— То есть это пункт обвинения вы признаете? — довольно покивал судья.
Никита Петрович усмехнулся:
— Этот — частично признаю, остальные — нет. Вы, кажется, обвинили меня в соглядатайстве? По-вашему, я — шпион, так выходит?
— Еще не обвинил, — честно признался Законник Карл. — Как видите, еще идет разбирательство. Итак, вот вам первый вопрос по второму пункту. Вы знали некоего Варсонофия Крамова, дьякона Спасской церкви? Еще по весне, точнее — в мае — вас видели вместе.
— Возможно, — подумав, Никита пожал плечами. — Бывая в Ниене, я часто захожу в Спасскую церковь. Разговариваю со служителями… мог и с дьяконом. Но вот, как его имя — не ведаю.
— О чем же вы говорили?
— О всякого рода интимных делах, уважаемый господин судья…
— Об интимных?!
— Я имею в виду дела веры.
Гере Линдберг склонил голову набок и хитровато прищурился:
— Согласитесь, вы вполне могли получать от дьякона Варсонофия сведения, представляющие государственную тайну. Сам Варсонофий под пыткой признался в своей шпионской деятельности.
— И что же? — не выдержав, обвиняемый презрительно усмехнулся. — Он показал на меня?
— Не совсем так, господин Бу-тюр-лин, — замялся судья. Несмотря на свою суровость и безапелляционность принимаемых решений, Законник Карл все же слыл человеком справедливым и, похоже, не зря. В тему шпионства он больше углубляться не стал, поскольку, как догадывался Никита Петрович, прямых доказательств не имелось. Да не только прямых, вообще никаких… наверное.
— Гут, — герр Линдберг стукнул по столу молоточком. — Переходим к третьему пункту. Господа… — тут он повернулся к зрителям — свидетелям, зевакам и прочим участниками процесса. — Прошу слушать чрезвычайно внимательно. Итак… Господин Улвеус, прошу зачитать.
Сидевший слева секретарь — долговязый парень с круглым крестьянским лицом и кротким взором, поспешно встав, взял лежащий на столе документ и с большой важностью зачитал:
— Тринадцатого мая сего года… В устье реки Ниени подвергся нападению пиратов торговый корабль «Скогге». Причинен значительный ущерб. Первого июня сего года… Три баркаса с грузом пушнины ограблены на выходе из порта. Семнадцатого июня… торговое судно «Пестрый бык» из Ревеля. Двадцать пятого — торговое судно «Синий ветер» из Любека… Первого августа…
— Достаточно, гере Улвеус, — судья махнул рукой. — Теперь кратко зачитайте показания свидетелей… Господа, прошу внимания!
— Десятого мая — господин Бутюрлин встречался с господином Рибейрушем в доме последнего. Двадцать восьмого мая — встречался с господином Рибейрушем в таверне «Тре крунер». Пятнадцатого июня — у Спасской церкви… Двадцать второго — у Черного ручья…
Ах, вон оно что! Значит, после каждой встречи Никиты и Жоакина Рибейруша происходило нападение пиратов на торговые суда. Вот к чему гнет судья!
— Мы ни о чем таком не сговаривались! — не сдержавшись, гневно выкрикнул молодой человек. — Я не имею никакого отношения к разбойным людям. Я просто лоцман! А сеньор Рибейруш обучал меня фехтованию и хорошим манерам.
— Так обучил? — Законник Карл хитровато прищурился.
— Обучил, — развел руками Бутурлин.
— Тогда зачем вы с ним встречались?
— Ну… — Никита замялся. — Я просто заходил в гости. Мы друзья.
Судья и секретари переглянулись с видом рыбаков, вот-вот готовых вытащить угодившую в сети крупную рыбу.
— Так вы, значит, с господином Рибейрушем — друзья? — вкрадчиво уточнил Линдберг.
— Друзья, да, — лоцман тряхнул головою. — Об этом многие знают.
Действительно, об этой дружбе знали многие, чего Никита Петрович вовсе не считал нужным скрывать.
— Ваш друг Жоакин Рибейруш, урожденный португалец, обвинен в пиратстве! — торжественно провозгласил судья. — Вина его доказана полностью.
Бутурлин растерянно моргнул:
— Ну, тогда я не знаю… Но я-то не пират! Да это и сам сеньор Рибейруш подтвердит, вы его допросите!
— Увы, — герр Линдберг развел руками. — Старый пират Рибейруш оказал активное сопротивление при задержании… и был убит.
— Убит?!
Никита Петрович похолодел. Вот это новость! Словно обухом по голове. Но… как же так? Он же… они… А может, и вправду — португалец вовсе не покончил со своим пиратским прошлым? Коль уж вина его доказана… Однако же в любом случае, при чем тут Никита? Черт! Черт! Черт! Жоакин! Как жалко… Как жалко-то! Да что за полоса такая в жизни настала — черная! За что? Почему? Зачем? Эх, Жоакин, Жоакин…
— Так вы подтверждаете…
— Да, мы были друзьями. Но я не пират!
— Еще один вопрос… — судья снова прищурился. — Герр Иеронимус Байер, доктор…
— И это — мой добрый знакомый, — сглотнув слюну, сумрачно покивал Бутурлин. — Что, тоже пират?
— Нет, не пират. Отравитель, — Законник Карл участливо улыбнулся. — Мы арестуем его уже сегодня… сейчас…
— Что-о? — Никита Петрович внезапно расхохотался, громко, неожиданно для себя и всех прочих. Смеялся, запрокинув голову, а потом тихо спросил: — Значит, я еще и отравитель, ага.
— С вас хватит и пиратства, — хмуро бросил Линдберг. — Точнее — соучастия в оном. К тому же, скорее всего, вы еще и шпион. А уж нарушитель порядка — точно! Такие люди, как вы, опасны, господин Бу-тюр-лин! Очень опасны для всех добропорядочных обывателей. А потому, руководствуясь эдиктом королевы Кристины… постановлением его величества короля Карла Густава, а также разъяснениями высшего королевского суда… Постановляю!
Все притихли, затаив дыхание.
— Именем его величества короля Карла Густава! Признать господина Бутюрлина Никиту виновным в совершении преступления, предусмотренного эдиктами и уголовным законом, а именно — нарушения порядка, и частично — в пособничестве пиратам.
— Хм… частично… — с презрением хмыкнул лоцман.
— Обвинение в сборе шпионских сведений… — все с той же важностью продолжал судья, — снять за отсутствием прямых улик.
Ну, что ж… хоть в этом обошлись по справедливости…
— И по совокупности преступлений назначить господину Бутюрлину Никите наказание…
Так-так…
— В виде смертной казни через повешение!
Одна-ако!
— Приговор привести в исполнение завтра в полдень. Здесь же, в крепости Ниеншанц, силами крепостного гарнизона.
— Увести! — дождавшись оглашения приговора, скомандовал тюремный сержант. — Да, а всякой мелочи плетей… Когда, господин судья?
— Плетей? Тотчас же! А чего тянуть?
Итак, Жоакин убит при задержании, доктор Байер вот-вот будет схвачен, — лихорадочно соображал лоцман. Единственные друзья… Больше здесь вообще надеяться не на кого… Впрочем… как это — не на кого?
— Слушай меня, Флор, — обернувшись к мальчишке, быстро зашептал Бутурлин. — Хочешь помочь?
— Да! — серые глаза отрока широко распахнулись. — Что нужно сделать?
— Тсс! Не так громко, дружище. Сегодня же, как отпустят, найдешь некоего Йохана Фельтскога, капитана муниципальной стражи. Он обычно бывает в таверне «Тре крунер». Скажешь… Да все про меня расскажешь. А дальше — уж как пойдет…
— Сделаю все, господин! У-у-у…
Мощные пальцы сержанта ухватили отрока за ухо и поволокли к месту экзекуции. Слева от крыльца, на утоптанной травке, уже раскладывались козлы…
— Ну, давай, парень, — поиграв плетью, хохотнул профос. — Сымай рубаху, спускай штаны… Да ложись вон со всеми удобствами! Что дрожишь-то? Ниче! Привыкай, ага.
Со двора вскоре послышались крики.
Бутурлин подошел к оконцу опустевшего узилища и закусил губу. Неужто не поможет ничем капитан Фельтског? Неужто и впрямь — казнят, повесят завтра в полдень? Как-то не очень-то хочется болтаться в петле. Позорная, недворянская казнь. Лучше бы отрубили голову. Хотя — почему же лучше? Лучше уж вообще избежать виселицы… развязать руки, броситься на ближайшего стражника… завладеть оружием, а там — будь что будет! В конце концов, лучше уж погибнуть с честью, чем тупо болтаться в петле.
Снаружи послышался шум — чьи-то голоса, шаги, звуки ударов. Лязгнул засов, дверь распахнулась настежь, и стражники втолкнули в темницу новую партию узников, в большинстве своем — оборванцев-бродяг. Едва только войдя, бродяги тут же принялись драться между собой за удобные — по их мнению — места. Кто-то хотел расположиться у окна — не так душно, кто-то подгребал под себя всю солому. Бутурлина не задевали, относились почтительно, видать, знали уже, кто это такой и чего здесь дожидается.
Наконец, ближе к ночи, узники угомонились. Кто-то уже храпел, а кто-то принялся есть — у кого что было. Невысокого росточка мужик с окладистой бородой даже угостил Никиту краюхой заварного хлеба и кусочком сала. Угостил от чистого сердца — это было видно — и лоцман не стал отказываться, тем более кушать-то хотелось.
Молодой человек уселся на соломе, вытянув ноги — жевал сало, думал. Если смотреть правде в глаза — надежда на помощь капитана городской стражи была довольно слабенькой. Ну да, сговорились о выгодном дельце — и что? Чем рисковать, вытягивая Бутурлина из тюрьмы, господину Фельтскогу куда проще сговориться с каким-нибудь другим лоцманом или толмачом-переводчиком. Да, наверное, это проще. На первый взгляд. Однако ж, ежели с другой стороны посмотреть — коль все было бы так просто, так капитан давно б отыскал нужного человечка, не присматривался бы к Никите Петровичу… Да, да, похоже, швед заранее присмотрелся к тихвинскому лоцману, порасспросил кое-кого, а потом уж и подошел.
Доев сало, узник вытянулся на соломе, заложив за голову руки. Не спал, все так же и думал — упорно лезли в голову разные мысли. Конечно, капитан мог бы помочь… если риск вызволения Бутурлина из темницы многократно меньше будущей выгоды. Ежели особо напрягаться не надо, так почему б узника и не освободить?
Ага, не надо — как же! Тут вон какие стены, да восемь десятков орудий, да гарнизон в полтысячи человек! Это и хорошо, что полтысячи. Неужто среди такого сонмища народу у капитана Фельтскога да не отыщется какого-нибудь доброго знакомца, да не простого, а при должности? Ну, может, и не отыщется… или не захочет капитан в такое гиблое дело впрягаться, да и отрок тот, Флориан… можно ли ему вообще доверять? Может, он не думал никого искать, оно ему надо?
Тогда надо надеяться на себя. Только на себя, коли больше никто не поможет. Притвориться сломленным. Идти на казнь, понурив голову и едва волоча ноги. А потом, улучить момент и… Лучше — у виселицы. Она ведь на стене. Оттуда и спрыгнуть. Ежели повезет — прямо в Неву или Охту. А не повезет, так… Один черт — лучше уж так, чем в петле болтаться!
Думал Бутурлин, думал, пока не смежил глаза… И проснулся от окрика!
— Лоцман! Живо на допрос!
Какой еще допрос? Ведь уже и приговор подписан… Никита Петрович очумело заморгал, машинально закрываясь рукой от дрожащего света факела. А! Может быть, здесь еще один лоцман имеется?
— Ты, ты! — тюремный страж поднял факел повыше. — Чего моргаешь? Руки за спину… Шагай!
Один из тюремщиков ловко связал лоцману руки. Все, как положено, ага… Повели. Пошли по гулкому коридору. Запрыгали по стене рыжие отблески пламени. Пахнуло свежестью… Почти беззвучно — видать, хорошо смазали гусиным жиром — поднялась решетка. Распахнулась дверь.
Узника грубо вытолкнули на улицу.
— Шагай!
Интере-есно… Что же они, ночью казнить будут? Впрочем, светало уже. Где-то на востоке, над Русью, занималась заря, окрашивая золотисто-алым синий край неба. Висевшие в небе месяц и звезды уже посветлели, совсем по-утреннему…
— Сюда!
Снова башня. Массивная, обитая железными полосками, дверь. Небольшое помещение, судя по развешенным по стенам оружию и пирамиде алебард в углу — караулка. В бронзовом подсвечнике тускло чадили сальные свечки. Перед столом, на колченогом стуле, устало вытянув ноги, сидел… капитан Фельтског!
— Йохан! — узнав, обрадованно воскликнул Бутурлин.
— И тебе не хворать, Никита Пьетровитч, — швед весело оскалил зубы, крепости коих, верно, позавидовала бы и лошадь. Щекастое, похожее на брюкву, лицо капитана сейчас показалось Бутурлину таким милым и даже родным и близким!
— Развяжите его, — распорядившись, гере Фельтског поднялся на ноги и, похлопав узника по плечу, добродушно бросил: — Пошли.
Они покинули Ниеншанц не через главные ворота — в башне имелась небольшая дверца. Через нее и вышли.
Светало. По берегам реки узкой полоской стелился туман. В светлых сполохах утренней зорьки перламутром сверкала Нева. Тихо шумел камыш, шуршали волны. Йохан шагал не торопясь и, похоже, совсем не опасался погони. Наоборот — вскоре и вообще остановился. Обернулся, и, сняв шляпу, помахал ею часовому. Потом ухмыльнулся, скосив глаза на своего спутника, и махнул рукой:
— Идем… Не, нам не к мосту. Вон, лодочка.
И впрямь в камышовых зарослях неподалеку дожидался небольшой челн с каким-то неразговорчивым типом на веслах. Завидев беглецов, гребец не сказал ни слова, лишь развернул лодку…
Поплыли. Медленно, не спеша.
— Как удалось? — не в силах больше терпеть, полюбопытствовал лоцман.
— Мальчишка от тебя прибежал. Оборванец, — капитан ухмыльнулся и поправил шляпу. — Все рассказал. Вот я и пошел.
— Вот так вот просто взял и пошел?! — ахнул Бутурлин.
Швед флегматично кивнул:
— Да, так. Начальник нынешней стражи — мой друг. А секунд-майор Хольберг, первый помощник коменданта крепости — муж моей сестры Ханны.
— А-а-а, вон оно что, — глубокомысленно протянул Никита Петрович. — Тогда понятно. А-а-а… А кто же комендант?
— Сэр Томас Кинемонд.
— Сэр?
— Шотландец… Хочешь спросить — как все устроилось? — Йохан кашлянул и сплюнул в воду. — И зачем тебе это?
— Просто интересно, — честно признался лоцман. — Понять не могу, как вот так можно! Взять и вывести приговоренного к казни прямо из крепости! И никто и не почесался!
— Ну-у… конечно, пришлось кое-кому заплатить…
— В этом-то я не сомневаюсь! И все отдам, — перекрестившись на маячившую в тумане маковку Спасской церкви, горячо заверил беглец.
— Отдашь, отдашь, — Фельтског негромко засмеялся. На «ты» приятели перешли еще в «Трех коронах» после второй кружки.
— Так все-таки, как ты меня вытащил-то? — не отставал молодой человек.
Капитан отмахнулся:
— Ты видел — как. Просто вывел. И да — завтра в крепости повесят двенадцать человек. Дюжину. Всех — по приговору судья Линдберга.
— Двенадцать… — шепотом повторил Бутурлин.
Швед покивал:
— Двенадцать. Столько их и повесят, ни больше, ни меньше. По бумагам. На самом же деле — одиннадцать.
— Но…
— Считает повешенных мой родственник. Он же составляет бумаги. По всем отчетам все будет правильно.
— А…
— Стражников и палача вообще не интересует — сколько и кого казнить. Сколько есть — все их.
— Однако ж судья…
Вот тут господин Фельтског расхохотался:
— Судья лишь выносит приговор. Более-менее справедливый. А уж следить за тем, как приговор приводится в исполнение… Не-ет, Законник Карл вовсе не из таких. Отсудил — и забыл. Совсем скоро новый суд. Новые дела. И новые приговоры.

Они вовсе не свернули к Спасскому, как думал беглец. Наоборот, челнок направился в самое людное место — к пристани!
— Да-да, — осклабился швед. — Там тебя уже ждет корабль. Зачем терять время?
Ага… вот и корабль уже есть! Теперь понятна вся легкость освобождения…
— Я бы выкупался, — неожиданно попросил Никита Петрович. — Ну, ополоснулся бы, смыл бы с себя тюремный запах.
— А, это можно, — капитан хлопнул гребца по плечу. — Сверни к излучине, Ларс.

Предоставленный Йоханом корабль с первого взгляда показался Бутурлину странным. Узкий корпус, две мачты, самая высокая — грот — располагалась ближе к корме. Судя по реям, судно несло только косые паруса и совсем не походило на те корабли, какие лоцман привык видеть в Ниене. Вообще же, кораблик казался чрезвычайно изящным и производил, скорее, приятное впечатление.
— Проходи, — кивнув Никите на сходни, гере Фельтског поднялся на палубу первым и тут же приказал позвать капитана.
Последний не замедлил появиться, радостно приветствуя гостей.
— Прошу! Прошу в мою каюту, господа.
Капитан «Морской девы» (так именовалось судно) вовсе не походил на морского волка, а скорее напоминал типичного конторского клерка или, говоря по-русски — приказного дьяка, бюрократа до мозга костей. Аккуратный черный камзол с белым отложным воротником безо всяких кружев, белая же сорочка, узкое бритое лицо, стриженная «под горшок» шевелюра.
— Сюда… проходите.
Каюта капитана, как водится, располагалась на корме. Узкая, но опрятная, опять же — без всяких излишеств, коих, судя по всему, хозяин судна не очень-то жаловал. Все строго функционально: узенькая койка, лавка, стол, комод. Из украшений, пожалуй, лишь висевшая на стене гравюра с изображением какого-то города.
— Вот это тот лоцман, о котором я говорил, — по-немецки представил Бутурлина швед. — Никита Пьетровитч. Прошу любить и жаловать.
— Пьетро-вит… — капитан попытался выговорить, да махнул рукой. — А я — Джон Смит. Владелец и шкипер «Морской девы».
— Англичанин? — удивился Никита.
Капитан коротко кивнул:
— Да. А вы знаете англичан?
— Знавал парочку шкиперов. Заходили в Тихвин.
— Ну, вы тут знакомьтесь… — гере Фельтског поднялся на ноги. — Имей в виду, Никита — отходите уже сейчас. Маршрут обычный — Ниен — Нева, Альдейга — Ладога, Сясь, Тихвинка.
— На морском судне — по рекам? — искренне удивился лоцман. — Ну, Сясь еще куда ни шло, но… Тихвинка?
— «Морская дева» — хорошо управляемое судно с низкой осадкой, — с гордостью пояснил капитан Смит. — Такие суда еще достаточно редки, именуются — шхуны. Косые паруса, минимум экипажа. Против ветра идет еще лучше, чем по ветру.
— Но… Тихвинка!
— Вы там все мели знаете?
— Конечно! Я ж все-таки лоцман.
— Осадка — три фута!
— Это…
— Три локтя…
— Всего? — Бутурлин изумленно покачал головой. — Тогда, пожалуй, пройдем… Но наши реки петляют…
— Маневренности «Морской девы» вы будете только удивляться, уважаемый господин лоцман! — приложив руку к сердцу, заверил капитан. — Что ж — рад знакомству.
— И я очень рад… — пожав капитану руку, Никита Петрович бросился следом за шведом. — Йохан, дружище! Я тебя провожу.
Оба вышли на палубу и спустились по сходням.
— Спасибо, — снова поблагодарил Бутурлин. — Спасибо за все.
— Отработаешь, — гере Фельтског усмехнулся и поправил шляпу. — Медные крицы — в нижнем трюме. Замаскированы под балласт.
— Таможенники могут заглянуть, — с сомнением протянул Никита. — Наши, тихвинские, обязательно заглянут.
— Не заглянут — на «Морской деве» слишком много палуб и все они очень низкие, забитые разного рода товаром, вполне легальным.
— Низкие?
— Сам увидишь. Этот корабль сошел с верфей в Бристоле.
— В Бристоле… И что?
— Это работорговое судно, Никита. Специально для того и построенное.
— И капитан, как я понимаю, никакой не Джон Смит?
— Он пуританин, не поладивший с Кромвелем. Это правитель их. В Англии сейчас ой-ой-ой какие дела творятся! Короля казнили, у власти — торговцы да простые лапотники-мужики.
— Слыхал, — прощаясь, покивал Бутурлин. — Что ж, пусть будет Джон Смит. Пусть будет.

Глава 3

Эх, где-то там холоп верный Ленька? Продал ли шубу? Водку ль купил? Что-то долгонько не возвращается…
Никита Петрович вышел на крыльцо, уселся на верхней ступеньке, глядя, как рыжая вечерняя заря красит дальний край неба. Однако ж и ночь уже. Скоро стемнеет уже… И где ж этого аспида Леньку черти носят? Небось, заехал на Шугозерье к какой-нибудь девке, да милуются, про хозяина совсем забыв. А вот как вернется — плетей! Для острастки, чтоб впредь неповадно было. Нет, ну, что милуется — это пускай, это ладно… Но сначала наказ господский исполни, а уж потом милуйся себе на здоровье!
С другой стороны, всякое могло статься. Может, лошадь, Желька, ногу подвернула, может, еще что. Вся наша жизнь есть лишь цепочка случайностей, более-менее счастливых или вовсе даже наоборот. От самого человека, пусть он хоть сам царь-государь, не зависит почти ничего. Как говорится, человек предполагает, а Господь располагает! И иначе — никак. Хотя еще и другая поговорка есть: на Бога надейся, а сам не плошай. Как бы то ни было, а случай — глупый и пустой случай, коего могло бы и не быть — играет в жизни людской огромную роль, можно даже сказать — определяющую. Начиная даже с самого рождения. Вот родился бы он, Никита Петрович Бутурлин, не мелкопоместным дворянином, а скажем, холопом. Так и был бы он не помещик, а холоп! И совсем по-другому жизнь бы складывалась, может статься, даже куда сытнее и счастливей — ну, на то, опять же, как Бог даст.
Вот и в Ниене тоже — случай. Разве что дуэль не случайно, да и то… То, что чертов жених Аннушкин трусом да подлецом оказался — это как раз случай. И Бутурлина-то самого не повесили чисто случайно! Не пожалей он тогда Флориана, не выручил бы его парень, не стал бы искать Фельтскога, просьбу о помощи передавать. Да и со шведом — тоже чистая случайность. Не встретились бы, да и — заартачился б Никита Петрович, не сговорились бы… и что? Где б сейчас господин Бутурлин был? А в петле бы болтался со всей присущей висельнику пошлостью!
Случай все, случай… Судьба! Иная богатая барыня — насмотрелся Никита Петрович на таких — чуть ли не божеством себя мнит да на каждом углу кричит, что сама всего в жизни добилась. А того не понимает, дуреха, что с судьбою-то такие шутки плохи! Ну да, сейчас ты боярыня московская, а завтра не зажалует тебя царь, и куда ты денешься, глупая дщерь? Побираться пойдешь, або не в монастырь, так на плаху. И поделом. Так-то! Неча бахвалиться, и подарки судьбы надобно принимать скромно.
Никита Петрович прикрыл глаза, вспоминая…

Выстроенная на бристольских верфях шхуна «Морская дева» и впрямь оказалась на редкость управляемым и поворотливым судном. Про такие говорят — добрый корабль. Да и шкипер, сиречь капитан, оказался добрым, в деле своем дюже сведущим, хоть и пуританин, кальвинист — а это еще даже католиков хуже. Препоганой веры черт! Так про таких отче Иосиф, настоятель обители Богородичной тихвинской частенько говаривал.
По Неве, по Ладоге и потом — по Сяси-реке шхуна шла ходко. И при боковом ветре. И даже против. Рыскала, словно заяц — сменой курса — галсами. Матросов и впрямь мало имелось — всего-то пара дюжин, считая боцмана. На мачты они не лазали, всеми парусами да такелажем управлялись с палубы, чему Никита сильно дивился, видя такое впервые. Ишь, какой корабль аглицкие немцы удумали! Впрочем, не только в Бристоле так строили, а и в Голландии, в Амстердаме, тоже.
Пропыли Сясь, а вот на Тихвинке взбрыкнул Бутурлин. Не так уж и широка река, да отмелей, перекатов много. Куда по такой на морском судне плыть? Даже на таком вертком, как «Морская дева». Тем более баркасники на берегу дожидались. Все знакомые. С одним как раз и сговорился Никита Петрович. Звали баркасника Ванька Карась. Раньше, говорят, в остроге за татьбу сидел, да потом одумался. Знать, голова на плечах есть, не для шапки только. Да и сам по себе — выпить не дурак и деньгу любит. Хороший парень. Сговорились не только на этот раз, но и на будущее. Заплатить пришлось изрядно, но капитан Смит (как там его звали по-настоящему, Никита и знать не хотел) был доволен. Даже сказал что-то мудреное про «вклады в будущее» и «отложенные сделки». Ну, уж как сказал.
Ванька Карась довольно потер руки и, перегрузив крицы на три своих баркаса, велел двигать. Да там уж рядом было, там уж до Тихвина с полдня пути оставалось. Однако же не торопились. Оставив «Морскую деву» под присмотром боцмана и доброй половины команды, капитан Смит лично отправился сопровождать контрабандный товар, для верности прихватив с собой людишек, по виду — отъявленных головорезов. Все как на подбор широкогрудые, крепкорукие, в цветных косынках на головах и в матросских фуфайках. У каждого на поясе — палаш или широкая абордажная сабля. Попробуй-ка с такими пошути! Впрочем, парни вели себя смирно, голоса не подавали.
Не спешил Ванька Карась, так и проволокались неспешно почти целый день, а ближе к ночи свернули баркасы в протоку — на Нудоксу-реку, а от нее — в другую речушку, Шомушку. Никита Петрович, как лоцман, забеспокоился — с чего, почему так? В обход ведь поплыли! Прямо шесть, кругом — четыре — так, что ли, выходит?
— До Кайваксы-деревни дойдем, — пряча ухмылку, кратко пояснил Ванька. — Там мои людишки. Перегрузим крицы на возы. На въезде скажем — уклад железный с кайвакских кузниц везем. Какая нам таможня?
— Хитер ты, Ваньша! — одобрительно расхохотался Бутурлин. — Сказать по правде, я б до такого не додумался… Если б мало думал.
Карась рассмеялся в бороду:
— Хитер, не хитер — а должно бы не худо выйти.

Так и вышло, как он сказал — не худо. Ни о чем не дознались монастырские служки! Не заподозрили даже. Ну, везут себе мужики уклад с Кайваксы — и что? Мало ли железа этого тут возят?
Даже Джон Смит, пуританин чертов, смекалку Ванькину заценил, сказал — гут! И еще со смехом обозвал Карася канальей. Что это такое, никто их русских не знал, но слово пришлось по нраву — красивое! Так плохого человека не назовут. Звучит ведь почти как песня — каналья!
Все как по маслу прошло, гладенько. Получил Бутурлин деньги, простился с Джоном да Ванькою — выпили на Ромнанихе в кабаке-кружале — да отбыл к себе на усадьбу, прозябать до новой навигации, до поздней весны.

Ну, вот, однако, и май уже — а все вестей ни от кого нет! Ни от Ваньки Карася, ни из Ниена… И вообще, знающие люди сказывали, будто дело к войне со шведами идет. Ежели так — плохо. Только все наладили — и вот поди ж ты! Война — добрым людям помеха… а вот недобрые на ней большую деньгу наживают. С другой стороны — ежели и война, так царь-государь на службишку призовет, жалованье выплатит… да и добыча, опять же…
Черт! И где же, черт возьми, Ленька-то? Может, нет на хомякинской усадьбе водки? Не выгнали… Тогда бы уж бражки взял, что ли. Да сообразил бы, ужо… Чего ж не едет?
— Может, кваску, батюшко? — неслышной тенью подошла к крылечку новая ключница — голубоглазая красавица Серафима. Уже и приоделась в соответствии с должностью: поверх поневы-рубахи сарафан лазоревый, да на плечах — беличий шушун. Вещица-то не дешевая… интересно, откуда у нее такой? А, верно, Федор Хромой подарил… как невесте будущей. Ой, та еще себе невеста! Себе на уме. Красота да ум — великая сила! Да и дело Серафима затеяла доброе — рядок торговый на посаде открыть. Тут — да, надобно и Бутурлину вложиться да поспособствовать… Лишняя копеечка не помеха!
— Кваску, говоришь? — повернувшись, Никита Петрович окинул девушку взглядом. Всем хороша красотуля! И стройна, и грудь на месте, и лицом светла. Глаза — озера лазоревы, пушистые ресницы, зубки жемчужные… И взгляд такой — медовый, наглый… Еще, что ли, деву завалить? Раз уж сама намекает… Хотя… похоже, что-то ее печалит все ж таки.
— Давай квасу, давай…
— Так я уж и несу…
— Садись, вон, рядком. Посидим, — Бутурлин подвинулся на ступеньке. — Что хмуришься-то? Обидел кто?
— Да не обидел, — постав крынку с квасом, девчонка послушно присела рядом. — Переживаю. Наши-то на озеро крючки проверить ушли. Олька, Леньки, холопа твово, сестрица, да с ней еще одна девица — Катерина, да два парня малые, Костька да Кузема. Игнатко тож собирался, да не пошел, ногу натер. Давненько ушли-то, ага. И до сих пор не вернулись! А уж, господине, ночь на дворе.
— Вижу, что ночь, — отпив квасу, Никита почесал ус. — Шушун у тебя добрый.
— Подарили… — Серафима зарделась, аж глаза опустила — фу-ты, ну ты — зазноба не подступись! Как будто и не с ней Никита Петрович вот только что… С обоюдным, надо сказать, удовольствием. Впрочем — да, приличия-то соблюдать надо.
— А про ребят так скажу, — поставив крынку, ухмыльнулся помещик. — Ленька-то должен заскочить на озерко, проверить. Коли заплутали, так…
Вдруг оба вздрогнули. Вроде как где-то в лесу заржала лошадь. Бутурлин вскочил на ноги:
— Показалось? Иль ты тоже слышала?
— Ага, слыхала, — закивала ключница. — Скачет кто-то. Может, он — Ленька?
— Да уж ему бы пора.
Оба вновь замолкли, прислушались. И впрямь — вскоре донесся и стук копыт. Кто-то гнал лошадь галопом, рискуя сломать себе шею. Вот уже шевельнулись кусты, и на опушке показался всадник… Даже не один, а два — на одной лошади.
— Желька, — признал лошадь Бутурлин.
Да и всадника уже стало можно разглядеть — в седле сидел Ленька! Ну, кому же еще-то? Давно бы пора. За Ленькой держался на крупе еще один отрок лет двенадцати, белобрысый Кузема.
Осадив лошадь у ворот, всадники спрыгнули наземь, и Ленька, завидев у крыльца своего помещика-господина, тотчас подбежал с поклоном, доложил, судорожно хватая ртом воздух:
— Беда, господине! Хомякинские людишки девок наших Ольку да Катерину, да с ними Костьку, у озерца имали, примучили. Кузема все видел, упасся едва.
— Говори! — глянув на мальца, строго приказал помещик.
Отрок бросился на колени:
— Тако сладилось, батюшко! Стали мы крючки проверять, рыбу в мешок да на куканы… Как, откель ни возьмись — хомякинские. Мужики да парни. Выскочили из ельника, налетели — я под можжевеловым кустом схоронился, тако и уцелел.
На одном дыхании выпалив всю фразу, мальчишка остановился — перевести дух.
— Дальше, дальше рассказывай, хороняка! — нетерпеливо подогнал парня Бутурлин. — Что там с девами, с Костькой? Повели их куда?
— С девами… — парнишка шмыгнул носом. — С девами, господине, хомякинские непотребство сотворили. Одежку сорвав, толоки устроили. Опосля на усадьбу повели. Сказали, там потешутся да повесят — для острастки. Мол, озерцо-то — их, а девки наши — тати!
— Сволочи! — сплюнув, выругался Ленька. Тонкие губы его побелели, в глазах сверкнула ненависть.
— Повесят, говоришь? — Никита Петрович недобро прищурился. — А ну, поднимай всех ратников! Семку, Ферапонта, Силантия. Игнатку тоже возьмем — пусть зарядит пистоли.
— Так ты, батюшко… — осунувшиеся лицо Леньки вдруг озарилось самой радостною улыбкою. — Так ты…
— Собираемся! Ослобоним всех! — поднимаясь в дом, хмуро обернулся помещик. — Ужо посчитаемся с гадами. Ишь, удумали — людей моих хватать. Их озерцо, говорят? А вот не выйдет! Колонтарь мне! Пистолеты, шпагу…
Надев доспех, Бутурлин прицепил к перевязи шпагу и, сунув в седельные кобуры пару заряженных пистолетов, сурово оглядел выстроившееся воинство. Рыжеватый веснушчатый Ленька, как и хозяин, вооружился шпагою, здоровущий чернявый Семен держал на плече увесистую дубину — ослоп, сорокалетние «старички» — Ферапонт с Силантием, прихватили по рогатине и по паре саадаков с луком да стрелами, а молодой Игнатко — короткий рейтарский карабин и сабельку.
Прямо скажем, не ахти какое вооружение. Ну, уж что есть. Лошадей тоже на всех не хватало. Сам Бутурлин уселся на быстроногую Жельку, Ленька — на каурого конька, да еще Ферапонт с Силантием оказались при лошадях. Семка же с Игнаткою — пеши.
— Ты, Семен — к Ферапонту на лошадь подсядь, хотя… — с сомнением оглядев чахлых, далеко не первой молодости лошадок, коих в ином месте непременно признали бы клячами, Никита Петрович махнул рукой. — Эх… Да уж, пожалуй, быстрее — пешими.
— Мы, господине, бегом побежим!
— Да с такими коняками и шага хватит.
Напутствуемое Серафимой и ночным сторожем дедом Митяем воинство спешно выбралось за ворота и, свернув на лесную дорожку, направилось в сторону хомякинской усадьбы, до которой было эдак верст десять с гаком. Так что раненько утречком уже должны были быть…
— Значит так, — сквозь зубы инструктировал на ходу Бутурлин. — Хомякинских намного больше, да и вооружены они лучше. Потому нам — тайно пробраться, внезапно налететь… Отбить своих… а там — посмотрим… Эй, Леньша, что там у тебя булькает?
— Так водка же, господине! Две баклажки. Я ж ее сперва выменял… а уж потом на озерцо заглянул…
— Водка, говоришь? — Никита покусал ус. — Это хорошо, это славно. Одначе потом будем пить. После победы.
Вот именно так он и выразился — после победы, ибо уже считал боярина Хомякина и его людишек своими личными врагами. Так и как не считать? Девок снасильничали, схватили, повесить хотят. Без суда и следствия! Это как так-то? Живу в лесу, что хочу, то и ворочу? Так получается? Однако — врешь! Не выйдет.

Несмотря на сумрачную ночную полутьму, двигались ходко — дорожка-то была хорошо знакомой. По ней возили снопы, по ней за грибами-ягодами хаживали и вот, на озерко — за рыбой. По обеим сторонам дороги тянулись осины да перемежающиеся орешником ивы, царапали небо сосны, махали сине-зелеными лапами сумрачные высокие ели. Пахло хвоей, клевером, еще чем-то таким, сладким, наверное — с ближнего луга. Где-то над головами забила вдруг крыльями какая-то ночная птица, невдалеке, на болотце, истошно закричала выпь.
Когда путники подобрались к вражеской усадьбе, уже начинало светать. Край неба над дальним лесом окрасился алой полоской рассвета, по краю дороги стелился утренний белесый туман.
— Спешиться, — углядев раскинувшиеся впереди, на невысоком холме, строения, тихо приказал Бутурлин.
Привязав лошадей, дальше пошли пешком. Недолго — затаились в росшем на самой опушке орешнике. Оттуда уже до усадьбы — рукой подать. Хорошо были видны крепкие запертые ворота с надвратной башенкой, частокол. На башенке маячила чья-то фигура. Караульный! Не спал, собака.
— Здесь не пройдем, — прикинув, Никита Петрович подозвал Леньку. — Что там, на заднем дворе?
— Избы холопские, амбары, овин с пилевнею, — добросовестно перечислил холоп.
— Думаешь, где-то там девок да Костьку держат?
— А больше негде. Не в хозяйских хоромах же!
Помещик натянуто усмехнулся:
— Это точно, что не в хозяйских. Бани где у них?
— Так там же, батюшко. У ручья! — Ленька указал рукою. — На заднедворье.
— Тоже за частоколом?
— Не. Кто ж бани-то — за частокол? Этак весь ручей огораживать.
— Ясно, — сузив глаза, Бутурлин послюнявил палец, пробуя ветер, поправил висевшую на перевязи шпагу и, бросив: — Пошли! — зашагал по лесной опушке по пояс в высокой траве.
Начинавшееся утро казалось спокойным, безветренным, хотя небольшой ветерок все же дул — со стороны усадьбы к ручью.
— Там деревня еще, — догнав господина, предупредил Игнатко.
— Я помню. Ферапонт, Силантий… И ты, Семен, здесь останьтесь. Шумнете, как знак подам, — распорядившись, Бутурлин оставил мужикам все огнестрельное оружие, что имелось, и махнул рукой парням, Леньке с Игнаткой. — А вы, отроче, со мной.
— А нам какого знака ждать, господине? — пригладив бороду, осторожно спросил Ферапонт.
— Молодец! — Никита Петрович одобрительно кивнул и пояснил сразу же: — Ужо, покрякаю селезнем. Услышите, тут недалече. А уж тогда…
На всякий случай разъяснив своим людям, как именно им следует «шумнуть», Бутурлин прищурился и прибавил шагу. Шумели над головами идущих ветви орешника. Холодили ноги росные травы. Вот впереди — уже совсем близко — послышалось журчанье ручья.
— А вот и бани… Хоронимся, отроче… Вот хоть в этой…
Ловко миновав скрывавшийся в утреннем тумане ручей, помещик и его люди змеями проскользнули в крайнюю баньку. Похоже, никто их и не заметил.
Банька оказалась так себе, щелястая, но то как раз было бутурлинским на руку.
— Смотрите в оба, — распорядился Никита. — Ленька — в предбаннике, а ты, Игнат, у оконца застынь… Высматривайте… не знаю, что, но — высматривайте. Может, девок наших увидите или Костьку. Или еду им понесут… Или услышите что. Не знаю.
— Ясно все, господине, — шепотом откликнулся Игнатко. — Наших ищем.
— Ага…
— А как найдем?
Никита Петрович хмыкнул в кулак:
— Эко ты нетерпелив, братец! Как найдем, тогда и скажу, что дальше делать.
Солнышко уже взошло за дальним лесом, и первые лучи его золотили вершины елей. Вот-вот — и доберутся уже до околицы, до ручья. Впрочем — уже закукарекали, запели первые петухи. Сначала — несмело — один, потом другой, третий…
— Видать, богатая усадьба, — шепнул себе под нос Игнат. — Петухов много.
— Не о том мыслишь!
Бутурлин хотел уже было дать не в меру разговорившемуся отроку леща, да не успел: где-то совсем рядом послышался вдруг злобный собачий лай! Помещик схватился за шпагу — неужто местные собаки почуяли чужаков?
— Цыть, Таран, цыть, — снаружи послышался голос. Кто-то урезонивал пса.
Никита Петрович приник глазами к щели. Не так и далеко от ручья, посреди окружавшего усадебку частокола, уже открывались ворота, выпуская запряженные волами возы. Выбравшийся за ворота отрок с копной сивых волос урезонивал рвущегося с цепи пса.
— На кого он там лает-то? — смеялись ведущие коней мужики. — Неужто на чужих девок? Так они вроде не в той стороне…
— Не в той, — насторожился Бутурлин. А в какой? Ага, верно, с другой стороны, во-он в тех амбарчиках. В каком-то из них… Может — в пилевне.
— Да это он, верно, на кошку… Цыть, Таранушко, цыть!
— Митько! Ты б воды-то в пилевню отнес…
— Так тиун не велел!
— Хэ! Так мы ему не скажем. Отнеси-отнеси, нешто мы ироды?
Молодой человек усмехнулся. Так и есть — в пилевне! Иначе зачем таскать воду в сарай для сушки и хранения соломы? Солому-то, чай, не мочить, ее сушить надобно. Да и нет еще соломы, разве что — прошлогодняя. Не накосили еще, не время. Вот недельки через две-три…
Прогрохотали возы, зашумели, проехали по броду через ручей, скрылись где-то на опушке. Удаляясь, затихли голоса, да и пес перестал лаять, видать, успокоил его Митька. Ну да, успокоил… Вон, понесся уже с кадкою к ручью, зачерпнул водицы… понес, изгибаясь… тяжела для отрока кадка-то!
— Ты куда, паскудник, воду понес? — откуда ни возьмись, возникла сутулая фигура в длинном черном кафтане, круглой замшевой шапке и с посохом.
— Так это… — Митька не знал, что ответить. Вот и молвил, дурачок, правду! — Так я этим… ну, в пилевню… попить…
— Я вот те дам, попить! Вот те попить, Вот, вот, вот!
Схватив отрока за ухо, сутулый принялся потчевать его посохом по спине. Закричав, Митька выронил кадку — вода разлилась, окатило и сутулого — и тот, еще больше озлясь, принялся бить несчастного отрока с утроенной силой.
— Тако бы вражин мира православного колошматил, — недобро усмехнулся Никита. — Одначе людишки здешние, похоже, на поля подалися… Пора бы и покричать. Давай, Ленька! Селезень ты наш, х-хо!
Осторожно выбравшись из баньки, Ленька спрятался в высокой траве и закричал селезнем, закрякал. Тотчас же со стороны главных ворот прогремели выстрелы! Рванули тишину — будьте нате! Сутулый черт аж посох из рук выронил, да, выпучив глаза, принялся испуганно озираться вокруг:
— Это… что? Это кто это?
— Ворота кто-то бьет! — столь же испуганно пролепетал Митька. — Штурмует.
— Да кому ж тут штурмовать-то?
— Так, может, господине — татары или литва!
— Откуда тут литва, чертушко? — подняв посох, сутулый быстро спровадил Митьку звать помощь. — На поле побежишь, мужиков кликнешь… Да и в церковь забеги, скажи там звонарю… Чтоб — в колокол! Чтоб — набат. Напали ж!
— А кто, кормилец, напал-то?
— А кто надо, тот и напал! Да беги уже!
Убоявшись новой порции ударов, отрок со всех ног понесся прочь, к лесу. За подмогой! Сутулый же с воплями побежал к главным воротам, созывая тех, кто еще оставался в усадьбе.
— А теперь — быстрей! — выхватив шпагу, Бутурлин выскочил наружу и в три прыжка уже оказался на заднем дворе усадьбы.
Вот и пилевня. Обычный дощатый сарай, хлипкий засовец… Отбив засов рукоятью шпаги, Никита Петрович настежь распахнул дверь:
— Олька, Катерина, Костька! Вы тут? Выходите живо.
— Господине! — девчонки поднялись из кучи старой сломы, словно тени с кладбища. В одних рваных рубашонках, избитые, с потухшими глазами… Да уж…
— А Костьки нет, господине… — тихо промолвила кареглазая Олька. — Он убежать восхотел, так Акинфий-тиун самолично его на стрелу взял — я видела.
— Что, убили, что ль? — зло ахнул помещик.
Девчонки обреченно кивнули:
— Убили, так. А тело Акинфий велел собакам бросить. Собаки тут злые. Нас сёдня б затравили бы… или повесили б. Потому как, говорят — тати мы, до чужого добра жадные.
— Ничо! — прижав девушек к себе, Никита Петрович погладил их по головам, успокоил. — Еще поглядим, кто тут тати?! Еще поглядим. Пока же пошли-ка отсель побыстрее.
— Но, господине…
— Говорю же — пошли!

Они ушли почти незамеченными — все же кто-то из челяди спустил с цепи пса. Здоровущий клыкастый зверь вмиг достиг беглецов… и тотчас нарвался на саблю. Мирный и спокойный с виду Игнатко коротко, без замаха, ударил псину под грудь. Намертво. Как и надо.
— Молодец, — обернувшись, бросил помещик.
Отрок покраснел от похвалы, словно сенная девица. Миновав ручей, беглецы бросились через луг к опушке, к орешнику…
А там уже шел самый настоящий бой, правда, пока что — огнестрельный! Перезаряжая короткую пищаль — карабин, «старички» — Ферапонт и Силантий — не забывали и хозяйские пистолеты. Дым от пороха поднимался к небу густыми грязно-бело-зелеными клубами… и в этих клубах Семка с ослопом в руках подобрался к самым воротам, да ка-ак вдарил!
Пара досок поддалась, проломилась… Воротная башенка, вздрогнув, окуталась дымом — вражины пальнули из пушки! Пущенное ядро пронеслось над головам штурмующих, не причинив никакого вреда, и плюхнулось в малиновые заросли.
— Однако же — варвары! Дайте-ка мне карабин… Девки, Акинфий-тиун — такой сутулый, с посохом и в черном?
— Да, так. С посохом. А уж злющий… Не человек — диавол!
— Ага…
Ползком подобравшись почти к самым воротам, Никита дождался, когда пороховой дым несколько рассеялся и, углядев на воротах сутулую фигуру, пальнул… Судя по крикам — попал, а вот насмерть или так, ранил, было не ясно. Да и черт с ним, с сутулым!
— Заря-жай! — убравшись обратно к опушке, азартно распорядился Бутурлин. — Целься!
Да уж, да уж… можно подумать, было из чего целиться! Кургузый карабин-аркебуз да два пистолета — из такого орудия только шагов на полсотни бить, да и то — в белый свет как в копеечку.
На этот раз Никита Петрович взял себе пистолет, карабин же отдал Леньке. Усмехнулся, целясь в бегавших в надвратной башенке людишек…
— Пли!
Три выстрела ударили разом. Не сказать, чтоб громыхнули, так… словно простыня сырая на морозе треснула. Однако же хомякинские убоялись — головы попрятали тут же.
— Так вам! — недобро засмеялся помещик. — Ужо… Заря-жай!
— Господине… — запыхавшись, прибежал оставленный на дозоре Игнатко.
Обернувшись, Никита Петрович ожег отрока взглядом:
— Ты почто тут? За девами кто присматривать будет?
— Так я это, доложить, — подросток испуганно захлопал ресницами.
— Ну, так докладывай, не жуй сопли! — нетерпеливо бросил лоцман. — Случилось что?
— Случилось, господине. За ручьем, на дороге пыль клубом поднялась. Не иначе — супостатам здешним подмога!
— Это плохо, что подмога, — Бутурлин задумчиво посмотрел вдаль и, загнав шомполом пулю в короткий пистолетный ствол, уточнил: — И далеко ль?
— Версты четыре… пять…
— Тогда уходим… — усмехаясь, помещик поднял пистоль. — Та-ак! Целься… Вот им на прощанье… Огонь!
Снова три ствола бабахнули разом. Пули горохом рассыпались по воротам. Одна — даже проломила доску! Это — явно из карабина, ага.
— Уходим, — пролетела весть.
Все быстро собрались, подхватили оружие, побежали кустами к лесу, к коням… Палило за соснами солнце, жарило, отражаясь в реке и синих лесных озерах. Сильно пахло можжевельником и разогретой сосновой смолою. Где-то стучал дятел, куковала недалече кукушка, а высоко-высоко в блекло-голубом небе парил коршун.
Измученных девчонок — Ольку и Катерину — посадили на коней, к мужикам. Понеслись наметом по лесной дорожке, так, что никакому ворогу уже не догнать. Те же, кто остался пеш, пошли напрямки, по зимнику. Пешему-то там можно было пройти. Ежели ходы по болотам знать, гати. Ловкий рыжий Ленька, указывая дорогу, уверенно шагал впереди. За ним поспешал вечно стеснительный Игнатко, замыкал же процессию плечистый увалень-оглоедушко Семен со здоровенным ослопом на плече.
На родную усадьбу вернулись быстро, и Бутурлин приказал не запирать ворота, оставить все, как есть. На лугу, рядом с частоколом, мирно паслось стадо. Рядом, за золотистой липовой рощицей, мужики уже начинали пахать. Май-чаровник пролетит — разогреется быстро, скоро и сеять.
Все кругом казалось этакой пасторалью, волшебной и мирной, однако же… Однако же уже залегли по краям поля, в пожне, все те же стрелки — боевые холопы. Примостили пистоли, карабин… Приготовили луки да стрелы. Коль сунутся вражины — получат тут же! Не заметят, откуда и прилетит.
— Не-ет, не сунутся, — усевшись на крыльцо, усмехнулся Никита Петрович. — Верно, ведь не ведают, что это мы их изобидели. Думаю, вряд ли кого рассмотрели. Хотя… может, и узнали кого.
Юная ключница Серафима повела плечом:
— А девы-то, получается, сбегли! Коль вы тут якобы ни при чем.
— Вот-то то и оно, что сбегли! — хохотнул молодой человек. — Сами по себе. Видят — суматоха кругом, вот и сбегли. А чего им, смертушки сидеть-дожидаться? Чай, не дуры ведь.
— Не дуры, — девушка с сомнением покачала головой — Так и хомякинские тоже не дурни. Верно, смекнули уже, откуда ветер дует.
— Хэк! — хлопнул в ладоши барин. — Одно дело смекать да догадываться, а другое — наверняка знать. Что они нам сказать могут? Мне, дворянину-помещику! Какой-то там поганый холопишка-тиун! Да пущай только посмеет, враз на клинок насажу.
Буйный нрав своего соседа хомякинские людишки знали неплохо, а потому предъявлять претензий не явились, хоть и прождали их почти до самого вечера да все в нервности, все в напряге. Не-ет, не приперлись! Не решились или, скорее, отложили претензии на потом. До приезда хозяина, новгородского боярина Анкудея Ивановича Хомякина.

— Хомякин это так не оставит, — уже вечером, явившись с докладом обо всех делах, посетовала ключница. — Ты, Никита Петрович, и сам говаривал, что дьяки Поместного приказа у Анкудея куплены! Все по его слову будет.
— А пусть жалится! — глянув на накрытый челядинками стол, Бутурлин радостно потер руки. — А мы пока поедим. И выпьем! Покличь-ка Леньку… Пущай водку тащит, ага… Выпьешь со мной, Серафима?
— А чтоб и не выпить, господин? — хитровато прищурилась девушка. — Можно и выпить. Тем более дело такое сладили — девок от смерти страшенной спасли!
Никита Петрович перекрестился на висевший в углу образ Пресвятой Богородицы и тяжко вздохнул:
— Жаль, не спасли от позора.
— Что в толоки взяли? Снасильничали… — сверкнула глазищами ключница. — Эко дело! Я им так и сказала, дурехам. Замуж их и такими возьмут, лишь бы деток рожали. Вроде посейчас успокоились. Да и матушки у обеих… Некогда грустить да печалиться, чай, скоро страда.
Бутурлин хохотнул:
— Вот тут ты права, дева… Ленька, да где ты там?
— Я, господине, сама схожу, — одернув сарафан, улыбнулась дева. — Коли я уж теперь за всех… за все хозяйство. Заодно капусты принесу с погреба.
— Капуста — это хорошо! — помещик радостно потер руки и облизнулся. Правда и есть — оголодал, с утра и маковой росинки во рту не было.
Поклонилась ключница, повернулась — ушла. Ах дева, дева, краса! Очи голубые, толстая коса, грудь упругая — все при всем. Еще и умна не по годам! И как же Никита Петрович раньше-то такую красотулю-разумницу не замечал? Так потому и не замечал, что мала была. А нынче вот, выросла.
Окромя капусты, нашлась на усадьбе и репа, и каша с маслицем, и холодненькое молочко! А еще — уха налимья и уха из белорыбицы, калачи, каравай, да еще и рыбник. Можно было б и студень говяжий, однако ж нынче пятница — хоть малый, да пост.
— Ну, милая… будем! — усадив Серафиму за стол, Бутурлин самолично разлил водку по стеклянным шведским стаканчикам.
— Будем! — лукаво сверкнули глаза, дернулись ресницы пушистые.
Чокнулись. Выпили. Ах!
Лоцман потянулся к капусте, взял соленый кочан, разрубил пополам ножичком. Потянул половинку сотрапезнице-красотуле:
— Грызи!
В те времена принято так было, чтобы продукты при приготовлении не разрезать — сие казалось кощунством. Оттого-то и колбасы своей, российской, не было — а была польская, краковская. Капусту же солили вот так, целиком, кочанами, так же и грибы — даже большие не резали.
— Умм! — поддев пальцами моченый рыжик, Никита закусил очередную стопку. — Кушай, Серафимушка, рыбник — вкусно.
— Знаю, что вкусно. Чай, сама и пекла.
Рыбу тоже не резали, лишь потрошили да запекали в тесте с луком. С чешуей запекали, с костями — потом ели, разделывали, хрустящей корочкой заедали. Вкусно!
Бутурлин ел — нахваливал:
— Ах, и хороша рыбица! Да-а… Хорошо, рыба есть. Не тетеревов да зайцев вкушаем.
— Тьфу ты! — услышав такое, ключница едва не подавилась костью. Еще бы! Тетерева да зайцы (а еще — петухи) считались пищей нечистой, православному христьянину ну никак не пригодной.
— Хороший ты человек, Никита Петрович, — после третьего стакашка умильно призналась Серафима. — Нет, правда, хороший! К нам, холопям твоим, подобру относишься. Не как некоторые, почем зря не тиранишь. Про девок да отроков вот узнал — и самолично выручать отправился! Не-е… не кажный тако, не кажный…
— Да ладно тебе, — хоть и засмеялся Бутурлин, однако, чего скрывать, слова ключницы пришлись ему по сердцу. Очень даже пришлись.
— Ну, за здоровье!
— Ага.
Выпили. Посидели. Есть-то уже и не хотелось уже — насытились. Серафима на лавке совсем уже близехонько к своему господину приблизилась, так, что очередную стопку закусил Никита Петрович сахарными девичьими устами. Да еще как закусил — не оторваться!
Серафима и рада была, зарделась вся, засверкала очами, да встав, нетерпеливо сбросила с себя сарафан и — тут же — рубаху. Распустив золотую косу, улеглась на широкую лавку, покрытую старою медвежьею шкурой. Растянулась, бесстыдно голая, наглая, зовущая…
Да и звать-то особо не надо было! Только лишь намекнуть… Сглотнув слюну, Никита Петрович провел ладонью по голому животику ключницы, пощекотал пупок, поласкал и грудь… и лоно… Долго так, приятственно.
Закатила Серафима глаза, тяжело задышала, дернулась, губу пухлую закусила… Тут и Никита, не в силах больше терпеть, быстренько скинул одежку, навалился, сжал девичьи бедра, накрыл поцелуем соски… трепетные, твердеющие, манящие… Заскрипела лавка. Застонала красавица… все громче и громче… а-ах!

Опосля полюбовнички перебрались в опочивальню. Как раз стемнело уже… а вражины так и не явились. Испугались, ага…
Прижалась Серафима к широкой мужской груди, прильнула всем своим телом, томным, жарким от плотской любви. Никита погладил девчонку по спинке, шейку пощекотал:
— Красива ты, Сима, ага.
— Знаю, что красива… — Дернулись, затрепетали ресницы. Отразилась в очах выглянувшая за окошком луна.
— Так, господине, с рядком-то торговым поможешь? Замуж за Федора Хромого отдашь?
— Отдам, помогу, — заверил Бутурлин. Улыбнулся и тут же вздохнул, представив на месте ключницы истинную свою пассию — Аннушку. Вот лежала бы и она так же — трепетная, нагая, смотрела бы томным взглядом, стонала бы… Эх! Увез, увез Аннушку поганый лиходей Майнинг, купивший титул паук, купчишка из Риги.
Ах, Аннушка, Аннушка… Серафима — что? Холопка, раба — какая уж тут любовь, так, влечение. Любовь — Анна Шнайдер, это Никита чувствовал, и больше всего на свете хотел отыскать Аннушку и вернуть. Ничего… вот сейчас навигация начнется — в Ниен, а там… Ага, а там — что? Лоцман Никита Бутурлин, дворянин-однодворец тихвинский по всем документам — повешен! И тут вот он вдруг заявится — здрасьте вам! Висельник.
Хотя, может быть, никто уже и не вспомнит… да и кому вспоминать-то, коли самый главный враг-недоброжелатель Никиты — в Риге? Тем более капитан Йохан Фельтског, дружбан, уж всяко помощь окажет. Медь-то он должен сбагрить! Что-то не торопится, ага… Хотя, может, по всему тихвинского посаду уже обыскались Никиту-лоцмана? В Тихвин, в Тихвин надо, а не здесь сидеть сиднем, в зеленом вине грусть-тоску топить. Этак и спиться недолго! И так вон батюшкину шубу пропил — стыдоба! В путь, в путь — пора уже. Навигация открылась, дня три-пять-неделя — и пойдут шведские гости-купцы. И медь. Контрабандой.
— Давай, Серафима, на ход ноги, — долив оставшуюся водку, Никита Петрович принес стаканы в постель. — Пей, Серафимушка! Пей. Нам ли в печали быть?
— И то правда, господине, — принимая стакан, покивала девица. — Чего нам печалиться-то? Пусть лучше враги печалятся, а не мы.
— Вот, верно сказала! — Бутурлин одобрительно хмыкнул и поднял стакан. — За это и выпьем… Оп…
Выпил помещик. Крякнул да закусил… вновь сладкими губками ключницы. Ну, не в горницу же за пирогами бежать? Лень ведь. Особенно ежели рядом такая вот… лежит, ноги вытянув, глазищами сверкает…

В Тихвин тронулись через пару дней. Сам хозяин, Никита Петрович, и с ним двое слуг, Ленька с Игнаткою. Так, на первое время — пока на посаде пожить да подходящее судно дождаться. Пока сговоришься со шкипером, пока то да се… Ваньку Карася нехудо бы сыскать, покалякать.
Двое слуг, холопов — в самый раз. Больше — на прокорм денег не напасешься, меньше — невместно. Скажут, что это за помещик такой? Не помещик, а какой-то шпынь ненадобный, нищеброд-шильник. По правде-то говоря, так оно и есть… но зачем же на людях бедность свою показывать?
Оделся молодой человек соответственно. Поверх льняной летней рубахи коричневый, крашенный луковой шелухою, зипун, а поверх зипуна — богатая лазоревая чюга — кафтанец для верховой езды и путешествий, с широкими рукавами по локоть. Серебряные пуговицы, серебристая же канитель по оборкам — пущай и не в золоте, а выглядел Никита Петрович вполне достойно, как помещику и приличествовало. Волосы расчесал, бородку пригладил, на голову летнюю суконную шапку нацепил — колпак с отворотами, тоже лазоревый, в цвет чюги. Молодец — хоть куда! Правда, шпага с таким кафтанцем не смотрелась, пришлось прицепить сабельку… А шпагу — в переметную суму, туда же, куда и камзол немецкий, и широкие штаны с чулками.
Под стать хозяину выглядели и слуги. Правда, одеты, конечно, попроще — рубахи да зипуны, однако чистое все, да кушаки узорчатые, да все в сапогах, не в лаптях, не босые. У каждого за поясом — кинжал, а в голенищах — нож засапожный. Это не считая карабина да пистолетов. Оружие-то не для красы — для дела. В лесах окрестных всегда лиходеев хватало. Шалили, нападали на путников да на торговые караваны. На вооруженного же господина с такими же оружными слугами напали бы вряд ли — больше потеряешь, чем поимеешь.
Ехали одвуконь. На одном — белом жеребчике по кличке Ветер — важно восседал сам господин, на другом — на шустрой кобылке Жельке — скакали по очереди слуги. Сначала — Ленька, потом — Игнатко, так вот весь путь и менялись.
Со всех сторон тянулись непроходимые леса и болота, частенько приходилось переправляться через многочисленные реки и ручьи. Кузьминский тракт, по которому ехали путники, летом был почти непроезжаем для тяжелых возов, потому местные людишки круглый год использовали сани-волокуши. Просто привязывали к лошади две жердины, да так и тащились — тут и по болотам можно, и вброд.
За день до посада не добрались, заночевали у Сарожи. Так называлось селение, где кузнецы-артельщики выплавляли из болотной руды крицы да перековывали в уклад. Название было не русское, вепсское — потомки древней веси до сих пор жили в здешних лесах.
С артельщиками путники и поужинали, да, помолясь, улеглись спать здесь же, у костра на травке, благо ночи стояли сухие, теплые.

На следующий день в путь выступили рано, еще засветло. Ехали быстро, почти не отдыхая, и уже к обеду замаячили впереди луковичные купола Успенского собора, выстроенного новгородским зодчим Федором Сырковым по приказу батюшки-царя Василия Ивановича специально для пребывания чудотворной иконы — Богоматери Одигитрии Тихвинской, хранительницы всех северных русских земель.
К собору и повернули, поехали по широкому многолюдному тракту — к монастырю шли и пешие паломники, и конные, и еще катили запряженные крепкими лошадьми возы со всякой снедью. Справа виднелась колокольня женской Введенской обители, там уже благовестили к обедне.
Переправившись через Тихвинку по деревянному мосту, Бутурлин и его слуги остановились перед вратами Большого Богородично-Успенского монастыря, верховного сюзерена тихвинского посада и всех окрестных земель. Сняв шапки, молча перекрестились, да, привязав лошадей у коновязи, подались вместе с паломниками к собору, где, отстояв службу, приложились к чудотворной иконе, испросив у Одигитрии счастья и успехов во всех делах.
Пасха нынче выдалась поздняя, недавно совсем отпраздновали, и многочисленные гости разъехаться еще не успели, а потому Бутурлин в монастырские гостиницы даже не заглянул, проехал мимо. Не остановился и на Торговой площади, у постоялых дворов, лишь перекрестился на две деревянные, стоявшие почти что друг против друга, церкви: шатровую — Спасо-Преображенскую, и пятиглавую — Святого Никиты епископа. Рядом с церквами, на пересечении Большой Проезжей и Белозерской улиц, высилась деревянная колокольня, к ней с обеих сторон примыкали торговые ряды. Тут же, рядом, на площади располагалась и таможенная изба с городскими весами — важней, там же брали пошлины в пользу монастыря со всякого, привозимого на посад, товара.
Выходило, что именно монастырь-то и собирался обманывать Никита Петрович со своей контрабандной медью, причем Бутурлин, как и все тогдашние люди, считал себя человеком искренне верующим. Что, однако же, его ничуть не смущало — и что с того, что обманывал жадных чернецов? Тихвинцы еще и целые бунты против монастыря устраивали, постоянно жаловались государю на примучивавших их настоятелей, да и вообще, особой богобоязненностью не отличались.
Всего на посаде насчитывалось четырнадцать улиц и больше полтысячи дворов, владельцами коих были зависимые от Большого монастыря торговые, пахотные и промышленные люди. Дома стояли настолько плотно, что у многих не оставалось места для ограды. У богатых купцов — дома большие, покрытые затейливой резьбой, а в окнах — свинцовые переплеты со вставленным в них стеклом! Что ж, стекло в Тихвине — не диво. Как и шведская мебель и картины на стенах.
Проехав по площади мимо торговых рядков и лавок, Никита Петрович и следовавшие за ним слуги, никуда не сворачивая, направились прямо к реке, на длинную Романицкую улицу, где располагался хорошо знакомый Бутурлину постоялый двор, а при нем кабак — кружал. Точнее, все было наоборот — кабак считался главным, а уж постоялый двор — так себе, в дополнение. Паломники подобные заведения не жаловали, так что с ночлегом там не должно было возникнуть никаких проблем.
Так и вышло. Хозяин — крепкорукий бородач лет сорока — встретил гостей с распростертыми объятиями, тем более что он хорошо знал лоцмана, останавливавшегося здесь далеко не впервые.
— Ба! Никита Петрович, батюшко! Тебя ли вижу? Вот уж гость так гость. Проходи, дорогой, не стой… Людишки мои коней-то твоих привяжут.
— И я рад тебе, Афанасий, — обнявшись с хозяином, улыбнулся помещик. — Вижу. Дела неплохо идут? Вон, и возы, и пристройка… Да и забор, вижу, новый поставил.
— От лихих людишек забор, — не забыв пожаловаться на деле, скупо пояснил Афанасий. — Повадились с Романихи на посад, тати поганые! По мелочи чего украдут — то кадку, то чан, то курицу. А все ж — жалко! Мелочь — не мелочь, а все — добро. Не они, шпыни, наживали, не им и красть.
— Так ты, Афанасий, собак заведи.
— Завел уже, — кабатчик кивнул на две дощатые будки у самых ворот. Рядом с будками сидели на цепи здоровенные псы самого недоброго вида. Сидели молча, не рычали, не лаяли… однако угроза от них исходила — будьте-нате.
— Ну у тебя и псинищи, — поежась, похвалил Бутурлин. — И что, все равно крадут?
— Да со всех сторон на двор пробираются… отвлекают собак… Ин ладно, — опомнившись, хозяин махнул рукой. — Проходи, дорогой Никита Петрович. Испей сперва чарочку, а потом велю обед подать. Тебе ведь в покои?
— В покои, — гость озабоченно покивал. — Не в людской же мне… Свободны покои-то?
— Свободны, господине, — красное лицо кабатчика вновь озарилось широкой улыбкой. — Гость один торговый из Вологды вчерась токмо съехал. Так что — живи. О цене сговоримся, дорого не возьму — ты ж меня знаешь.
Покоями хозяин постоялого двора называл летнюю неотапливаемую пристройку, нечто вроде светлицы или сеней с просторным ложем, обеденным столом и лавками, на которых обычно спали слуги. Брал он за нее с кого как… С Бутурлина попросил тридцать копеек в день. Вроде, если со столованием, не очень и дорого, однако примерно столько же зарабатывал в день хороший каменщик или плотник. Для Никиты Петровича, конечно, было дороговато, но куда деваться-то? Не в людской же — с шильниками да шпынями — жить. Помещик он или кто?
Так что расположились в покоях, в общем-то, даже с удобствами, разложив по сундукам вещи из переметных сум. Кафтаны, камзол… шпаги, пистолеты с карабином, порох…
— А пуль-то маловато!
Почесав затылок, Никита Петрович полез в кошель и, выдав пару серебряных монет, отправил Леньку за свинцом, наказав для начала пошататься по кузницам, а, уж коли там ничего не будет, так идти уже и на торг. Бывало, что кузнецы продавали не нужные обрезки, а еще можно было договориться о выплавке пуль подходящего калибра непосредственно в кузнице, за отдельную — не такую уж и большую — плату.
— Серебро береги, — напутствовал парня Бутурлин. — Старайся сторговать на всю деньгу, а то ведь дадут сдачу медяхами — что заведем?
Большая проблема имелась в те времена в государстве российском: серебро — и медь. Серебряные деньги и медные. Правительство царя Алексея Михайловича (точнее, некоторые, особо алчные московские бояре) издало особый указ, приравняв медные деньги к серебряным! То есть, к примеру, жалованье служилым людям — тому же Никите — платили медью, однако те же пять рублей медью это пять копеек серебром! Поди, проживи. А налоги, между прочим, брали серебряхами! Народишко, вестимо, роптал и потихоньку собирал силы для бунта.
— Да, и пульки возьми — для примеру, — вспомнив, Никита Петрович выскочил на крыльцо.
— Взял уже, господине, — обернулся в воротах Ленька. В нарядном зипуне поверх светлой рубахи, в сапогах, при цветном кушаке и шапке, парень явно важничал и сам себе нравился, даже вот, прежде чем пойти, тщательно расчесал мелким гребнем рыжеватые свои патлы. Как бы с девками не загулял! Тогда уж точно ни денег не видать, ни пуль… Может, Игнатку послать? Он помоложе, на девок пока что не падкий. Он-то не падкий… Однако смазлив. А в Тихвине такие девки, что сами на кого хочешь нападут. Одно слово — козы посадские! Не раз уж на них отцу Иосифу жаловались. Вот, в прошлогодье, помнится, заманили на сеновал двух монахов…
Нет, не надо Игнатку. Раз уж Ленька пошел, так пущай. Тем более парень не дурак, уж всяко, дело, как надо, сладит. Но серебро все же поберечь надобно. Очень уж мало их осталось — серебрях-то! Так откуда многу-то взяться, коли жалованье — медью, а налоги да все платежи — серебром! Бутурлин, как дворянин, налоги, конечно, не платил… зато сколько отдавал за патент лоцманский! Между прочим, каждую навигацию. Нынче б тоже не забыть. О-ох, опять траты.
Отправив Леньку, Никита Петрович отправил оставшегося слугу в кабак, за квасом. Игнатко управился быстро, принес корчагу и даже вернул медяки (квас-то стоил, как и пиво — шесть медных копеек ведро).
— А что, нынче кабатчик наш доброхот? — пряча деньги в кошель, усмехнулся лоцман.
Игнатко повел плечом:
— Сказал — за встречу. Подарок!
— Ну, подарок так подарок… Ставь на стол да бери в шкафу кружки.
Намахнув кружечку холодного кваску, Бутурлин удивленно крякнул — квас-то оказался хмельным, а варить такой строго-настрого запрещалось особым уставом. Обыватель должен хмельное в царевых кабаках пить! Там и оставлять все свои денежки.
— Хорош квасок! — оценил Игнатко.
Никита Петрович хмыкнул:
— Ишь ты, понравилось! Вот что… Чем тут пианствовать, так сбегай-ка на пристань, на Тихвинку-реку. По рядкам на торжище пройдись. Погляди, поспрашивай — нет ли купцов из Ниена?
— Погляжу, господине, — поклонясь, холоп одернул рубаху и, подпоясавшись цветным кушаком, со всем проворством бросился исполнять господское поручение.
— От молодец, отроче, — одобрительно покивал Никита. — Всегда бы так.

* * *

Встав у колокольни, что на перекрестье улиц, тиун Акинфий Худяков старательно высматривал своего хозяина. Новгородский боярин Анкудей Иванович Хомякин должен был припожаловать со многочисленной свитою как раз в эти дни — как всегда, навестить дальнюю свою вотчину, глянуть, что там, да как.
Прихватив с собою с полдюжины холопов, управитель встречал боярина, как и положено преданному слуге. Явился загодя, за три дня, — имелись тут, на посаде, у Хомякина небольшие хоромки, там он обычно и останавливался, отдыхал, да заглядывал на молитву в обитель. Молился чудотворной иконе, отцу Иосифу, архимандриту, почтение свое выказывал… А как же! Как же без этого-то? Никак нельзя.
Однако же уж пора бы боярину заявиться. Он завсегда на погосте Липно ночует, перед посадом… а от него до Тихвина не так уж и далеко. Ежели с утра — даже и не очень-то рано — выехать, так уже должны бы и быть.
Выпрямившись, обычно сутулый Акинфий приложил к глазам левую руку — от солнышка, чтоб не слепило. Правую, увы, не мог — супостаты незнаемые из пищали пальнули, хорошо — пуля-то навылет прошла. А рука-то болит, до сих пор тряпицей замотана.
Про супостатов тех тиун, к слову, догадывался — кто б это мог быть. Даже не догадывался — а знал точно, холопи соседушку, Никитку Бутурлин со людищи, чтоб им пусто было, опознали! Вот ведь тати! Проведали, верно, про своих, что Акинфий велел на озерке имать. И правильно велел, неча по чужим озерам шариться да чужую рыбу ловить! Крючки они ставили — ишь ты. Так никакой рыбы не напасешься, ежели каждый начнет. За этими шпынями бутурлинскими — глаз да глаз. Вот, боярину все обсказать, пожалиться — уж он-то найдет на шпыней управу. Хорошо бы, конечно, было б кого-то из бутурлинских схватить да пытать, чтоб в нападении признался да на господина своего показал. Ничего, схватим еще, имаем. Вот можно как раз у озерка еще разок засаду устроить. Или — в малиннике. И тогда уж…
Оп!
Присмотрелся Акинфий, да глазам своим не поверил. Щелкнув пальцами, Митьку, холопа дворового, подозвал:
— А глянь-ко, Митяй, кто это там, на углу? На Белозерской? Не из бутурлинских ли холопей отрок?
— Из бутурлинских, — с первого взгляда опознал Митяй. — Игнатом кличут. Прошлолетось на сенокосе он девок наших гостинцами угощал. Еле прогнали!
— Ага, ага, — быстро осмотревшись по сторонам, тиун ухватил холопа за рукав и, понизив голос, приказал схватить отрока да тащить в снятые хоромы.
— В харю ему тресните да волоките, будто пьяного, — недобро прищурился Худяков. — Народу тут много, да и кабаки рядом. Никто ничего и не сообразит.
Митяй сдвинул на затылок шапку:
— А буде, батюшко, не один он тут?
— Да один, вон стоит… не видно, что ли? Вон, вон к суконным рядкам пошел! Идите, имайте, живо!
Понятливо кивнув, холоп махнул рукой своим. Сам Митяй был парнем неслабым, да еще трое таких же оглоедов — куда слабосильному бедолаге деться? Нет, конечно, заметил бы, так, может, и убежал бы… Однако и хомякинские людищи не лыком шиты!
Митяй все сделал так, как наказывал тиун. Подошел сзади, пихнул отрока локтем в спину:
— Ты почто толкаешься, чуча?!
— Я?!
Игнатко повернулся… Да так и осел, словно опустевший куль. Хороший вышел удар, смачный. Главное, никто и не ухом не повел, да особо-то и не заметил. А и заметил, так заступаться да с такими оглоедами в драку вступать — оно кому надо? Ясен пень, никому.
Подхватили отрока под руки, поволокли. Шапка с несчастного бедолаги упала в пыль, потерялась, сапогами затоптанная.
Потерев руки, Акинфий довольно хмыкнул, глянул вокруг… И тут же серое, вытянутое, как у снулой кобылы, лицо его озарилось вдруг самой широкой улыбкой. Обнажились щербатые зубы, реденькая бороденка задрожала от счастья. Еще бы — за рядками, на Большой Проезжей улице, показался знакомый возок, обитый темно-синим сукном. Перед возком гарцевали на сытых конях трое всадников, в зеленых кафтанах, с саблями и плетьми — разгоняли зазевавшийся народец:
— А ну, посторонись! А ну, дор-рогу! Не видно — боярин-батюшка ехать изволит! Дор-рогу, кому говорю!
Позади возка тоже хватало оружных — военные холопы. А что? Времена нынче лихие. Как же без охраны, да в дальний путь?
— Ой, батюшко! — не добежав до возка, Акинфий бухнулся на колени в пыль, выкатил слезившиеся глаза. — Милостивец наш… Приехал! Дождалися.
Один из конников — молодой парень в татарской квадратной шапке — подскочив, уже занес было плеть… Хорошо, другой — постарше — окликнул:
— Не бей, Ерема! Это тиун наш, Худяков Акинфий.
— Что там еще? — высунулась из возка жирная свиная рожа с маленькими глазками и светло-рыжей бородою, кокетливо заплетенной в две косички.
— Батюшка наш, Анкудей Иваныч! — завидев боярина, заблажил тиун. — Подобру ли добралися?
— А! Акишко, — узнав, Хомякин ухмыльнулся, щеки его расплылись, глаза еще больше сузились. — Ну, что там на усадьбе? Да хватит уже в пылище валяться! Вставай, да беги рядом с возком… Докладывай!
В тот же миг управитель вскочил на ноги, пристроился к возку, побежал, несмело держась за дверцу. Не очень-то удобно вышло бежать — возок-то ехал не так-то и быстро… но и не очень медленно. Идти — отстанешь, бежать — вперед убежишь. Вот и перебирал тиун ногами, как бычок-трехлеток на случке.
Надо отдать должное, Худяков все ж оказался ловок! Пока возок с боярином катил к снятым хоромам, тиун успел обсказать все, особенно — про нападение бутурлинских.
— Мало того, милостивец, что озерцо ваше они своим считают… Так ведь еще, шпыни, целый разбой учинили! Вон в руку поранили, ага…
— За руку получишь, — нахмурясь, пообещал Анкудей Иваныч. — А шпыней этих… Ужо! Ужо…
Обрадованный господской милостью, управитель попытался было поцеловать боярину руку, да не смог — неудобно оказалось, не дотянуться.
Впрочем, Хомякин был настроен по-деловому, сразу же уточнив, ессь по разбойному делу видоки-свидетели?
— Да как же не быть, батюшко Анкудей Иванович! — чмокнув губами, радостно заверил Акинфий. — Полно видоков! И наших, и… Вот как раз посейчас шпыня бутурлинского имали. Я велел в хоромы гостевые тащить…
— То верно, — боярин одобрительно кивнул. — Пущай пока в подполе посидит… А уж опосля… Самолично пытать стану! А как все выложит, целовальников кликнем! Да гонца — в Разрядный приказ!
— Ой, батюшко… Ой, солнце наше! — едва не споткнувшись, тиун умильно прищурился и замедлил шаг — возок поворачивал к хоромам.
Славно ехал боярин! Четверка лошадей — цугом, кучер осанистый… Да и сам-то Анкудей свет Иванович дородством обижен не был! Руки мягкие, белые, а живот — вдвоем не охватишь. И одет, ах, как одет! То-то все и оглядывались! Кафтан нарядный летний, тонкого заморского сукна, цвета изумрудно-зеленого, да поверх него желтая, с золотым шитьем, ферязь с длинными, завязанными позади, рукавами.
Поверх ферязи еще б и соболью, крытою парчой, шубу — да жарко нынче, шубу боярин скинул. И так молодец хоть куда!
Завидев кавалькаду всадников и богато украшенный возок, местные служки бросились отворять ворота. Распахнули, встали по сторонам, кланялись. Сам хозяин в лучшем своем кафтане вышел встречать дорогого гостя. Низкого росточка, коренастенький, с черной квадратной бородою, он чем-то напоминал крепенький такой гриб боровичок. Рядом с «боровичком» держала хлеб-соль юная девица-красавица, в синем, поверх белой рубахи, сарафане, в кокошнике, с нарумяненными щеками и сурьмеными бровьми. Такая уж тогда была мода, по мнению Бутурлина, к слову сказать, не очень-то и красивая. Барышни юные — и не очень — прежде, чем выйти куда, лица белили, ровно как штукатурку накладывали, затем — поверх белил — румяна, да — брови и ресницы — сурьмой. Еще зубы отбеливали… тоже какой-то дрянью, зубы после того чернели, портились. Да от сурьмы да белил — вред один женскому здоровью… а ежели учесть что рожали лет с четырнадцати и каждый год — так годам к тридцати — старуха! Опущение матки, букет женских болезней и скорая смерть. Долго тогда не жили. Особенно — женщины.
— Ай, Анкудей Иванович! Гость-то какой, гостюшко! — кланяясь, растекся в елейной улыбке хозяин хором. — Ой, мне, худородному, честь-то какая! Ой, честюшко. Обед уж спроворили, когда отведать желаете?
— Отведаю, — Хомякин выбирался из возка с помощью слуг. Мог бы и сам — не развалился бы — но то было невместно. Боярин он, али кто?
— Хлеб-соль, батюшко! — кланяясь, запоздало промолвила дева.
Анкудей Иваныч обернулся, тут же оценив и юность, и красоту, и тугую грудь. Усмехнулся:
— Что ж, можно и хлеб-соль…
Отломил каравай, пожевал… Расцеловался с девой троекратно, да, скосив глаза, шепнул стоявшему рядом «боровичку»:
— Тимоша, эта сударушка твоя али дщерь?
— Челядинка, господине! Настена.
— Ты после обеда ее ко мне в опочивальню пришли.
— Пришлю, Анкудей Иванович. Как скажешь.
Тимоша — Тимофей Куровлев сын — поспешно опустил глаза. С Настеной он и сам жил — пользовал… А тут — и хозяин восхотел! Ну, так и что с того? От девки-то, чай, не убудет…
Тимофей еще раз поклонился боярину и, забежав вперед, повел дорогого гостя в хоромы. Вообще-то хоромы эти раньше принадлежали Куровлеву, но давно уже были заложены Хомякину за долги, так что Тимоша исполнял здесь роль управителя — подвизался, без особой надежды хоть когда-нибудь выкупить свое имущество. Несколько бревенчатых срубов: горница, светлица, сени еще и крытая — вкруг всех хором — галерея. Смотрелось все неплохо, правда, кое-где подгнило и требовало ремонта. Вот о ремонте-то Тимофей и собирался поговорить, лишь выбирал момент… Хотя чего его выбирать-то?
— Скрипят, батюшко, половицы-то… Артель бы нанять, плотников.
— Артель? — задержавшись на пороге, боярин неприятно насупился. — А сколь у вас артельщики просят?
— Дак, батюшко… кажному по копейке в день!
— Хо! По копейке? Это как на Москве, что ль? Дешевше ищи!
Управитель понуро опустил плечи и вздохнул:
— Да где ж их, батюшко, дешевше найдешь-то?
— А ты поищи, Тимоша! И это… обед уже вели подавать… В церкву-то на службу все одно опоздали.
Гулко захохотав, гость… а вернее сказать — истинный хозяин, прошел в горницу и, с помощью слуг скинув ферязь, развалился на покрытой медвежьей шкурою лавке.
— От сюда обед и неси… И вина не забудь. Есть вино-то?
— Одначе квас, батюшко, — виновато потупился Куровлев. — И медовуха ишшо.
— Медовуха так медовуха, — с неожиданной покладистостью боярин махнул рукой. — Ничо, тащи медовуху. И квасу не забудь. Хмельной квас-то?
— Хмельного не разрешают варить…
— Не разрешаю-у-ут, — сложив толстые губы утиною гузкой, передразнил Хомякин. — Эх вы-и… Ну, медовуху-то неси!

День был не постный, скоромный. На обед принесли жареного поросенка с гречкою, белый овсяный кисель, налимью ушицу, пироги с белорыбицей, кашу с толокняным маслом, запаренную с пряностями репу да большое блюдо мелких, жаренных на вертеле, птичек. Это не считая всяких там мелких заедок — прошлогодней соленой капусты, огурцов, грибочков. Да, еще была курица!
Умяв все это в одну харю, боярин испил баклажечку медовухи и, сытно рыгнув, велел слугам вести его в опочивальню — чуток отдохнуть. Про девку Настену, кстати, не забыл, обернулся:
— Ты, Тимоша, челядинку-то пришли. Пущай пятки почешет.
Развалился Анкудей Иваныч на ложе — слуги сапоги сняли, кафтан аккуратно у двери повесили.
Хмыкнул боярин:
— Квасу-то принесите!
— Принесут, батюшко, — Куровлев кивнул, и, выпроводив слуг, вышел с поклоном и сам.
Тут же в дверь постучали:
— Кваску принесла, милостивец.
Вошла Настена, челядинка… раба. Поставила крынку на стол, глянула на боярина исподлобья, с лукавством — знала, зачем позвал. Уж точно не квас пить.
— Разоблачайся! — махнул рукою Хомякин. — Ну! Живо давай.
Пожав плечами, девчонка сняла кокошник и, распустив темные волосы, скинула с себя сарафан, оставшись в одной тонкой рубашке… ее тоже сняла — только медленно… знала, как надо.
Сказать по правде, без одежды девка гостю не глянулась. Какая-то тощеватая, некормленая, что ли… Вон и ребра торчат. Да и грудь не так велика… Ну, да ладно.
— Сюда иди, дева… Стань вот, у лавки… наклонись…
Поднявшись на ноги, боярин спустил портки, взяв деву грубо и властно, без всяких там поцелуев и ласк. Просто схватил за волосы, задергался, зарычал, словно дикий зверь. Девушка вскрикнула от боли… она все же хотела сама, уж как-нибудь справилась бы, но тут…
— Кричишь, дщерь? — закончив свое дело, Хомякин грубо шлепнул девчонку по ягодицам. — Ничо… посейчас поболе покричишь… поболе… Стой, как стоишь! Не поднимайся.
Закусив губу, Настена застыла, упершись руками в лавку. Боярин же, ухмыляясь, схватил со стены плеть, подошел к деве, ударил… Резко, с оттяжкою!
— Ай!
Челядинка дернулась, из карих очей ее невольно брызнули слезы… Боярин ударил еще… не так уж и сильно, потом — еще раз — сильней. Играл, как кошка с мышкой! Настена терпела все — велено было терпеть. Кусала от боли губы да молилась про себя — скорей бы все это кончилось, скорее бы…
А боярин распалялся все больше! Так ведь и насмерть забьет. И никто его не накажет. Никак. Потому как Анкудей Хомякин — боярин, а она, Настена-девка — раба. Не человек вовсе.
— Батюшко! — улучив момент, избитая девушка обернулась, натянула улыбку на залитое слезами лицо. — А можно медовухи испить?
— Медовухи, говоришь? — боярин неожиданно подобрел, даже плеть бросил. Да что и говорить — упарился аж до пота, устал. Самое время — кваску… или вот, медовухи…
— Эй, кто там есть? Медовуху давай.
Вошедший слуга, пряча ухмылку, глянул на голую Настену — та поспешно прикрылась одеялом.
— Ну все, все, прочь пошел… Э! Чуча! Стопки оставь.
Самолично разлив напиток, Хомякин поднял серебряный стаканчик…
— Здрав буди, боярин-батюшка, — пряча слезы, вымолвила челядинка.
— Хэк! — опрокинув стопочку, Анкудей Иваныч хмыкнул и ущипнул Настену за левый сосок. Больно ущипнул, почти что до крови. Но вместе с тем — и ласково.
— А ты ниче такая. Уважительная. Только тощая больно. Что, не кормят?
— Да иногда, батюшко, и недоедать случается, — покусав губы, призналась дева.
— Скажу Тимоше — чтоб кормил, — боярин милостиво кивнул и, потянувшись к медовухе, скривился. — Эх, жаль, вина хлебного, водки, нету.
— Почему ж нет-то, милостивец? — тут же встрепенулась Настена. — Хочешь ежели, так я посейчас принесу.
— А и давай, неси, не медли! — обрадованный Анкудин вновь шлепнул девку по ягодицам. Правда, на этот раз не так уж и сильно — любя. В чем сам и признался:
— Ох, люба ты мне стала, люба!
Насилу улыбнувшись, челядинка быстро накинула на себя рубаху да сарафан, да так, простоволосая и босая, выскочила из горницы да побежала в подклеть:
— Тимофей где? Ключи от подклети надобны. Гостюшко водки восхотел!
Управитель нашелся тут же:
— Водки? Так у нас же зелье поганое! От того зелья глава потом, как в тумане.
Карие девичьи глаза полыхнули нешуточной злостью:
— Ты, Тимофей, не уразумел, что ли? Говорю ж — боярин водки просит.
— Тьфу ты! Просит, так дай, — управитель отцепил от пояса связку ключей. — Возьмешь, ключи — вернешь. Я на заднедворье, у амбаров, буду.
— Ага.
Со всех ног метнулась девчонка к подклети — злодея-боярина нужно было упоить как можно быстрей. Забыла и про боль Настена… да не так уж уже и болело, саднило только — первые-то два удара горячи вышли, ох…
Подклеть в главной избе хором была весьма обширной и предназначалась не для житья, а для разного рода хозяйственных нужд. Там и кладовая, там и ледник, там и — для строптивых холопей — поруб с надежной деревянной решеткой.
Отворив дверь, Настена прошмыгнула внутрь и, бросившись к леднику, отыскала заветную баклажку. Взяла, вытерла сарафаном от пыли…
— Кто здесь? — негромко позвали из поруба.
От неожиданности девушка едва не уронила баклажку, но сразу вспомнила, что совсем недавно в поруб бросили какого-то отрока, беглого или татя.
Отрока сего Настена видела лишь мельком… и удивилась — не шибко-то тот был на татя похож. Тоненький такой, пригожий… Любопытно было б поговорить… Хоть парой слов переброситься…
Ай, некогда! Спешить надобно, спешить. А ну, как осерчает боярин, снова за плеть схватится?
Нет, ну пару-то слов…
Не выдержала Настена, побежала к решетке, любопытства ради:
— Тебя за что сюда?
— Ни за что! — сверкнул незнакомый отрок глазами, вздохнул. — Ты сама-то кто?
— Челядинка здешняя.
— Челядинка… А на посад-то тебя выпускают?
— А что же нет-то? — обиженно отозвалась девушка. — Я и на торжище хожу, и припасы все покупаю. Тимофей, управитель, мне верит, как родной!
— Тогда помоги, если хочешь… — узник подскочил к самой решетке, зашептал истово: — Верь — не верь, не разбойник, не тать я. Обманом все! Хозяин мой, Никита Петрович, однодворец, помещик с шугозерских земель…
— С шугозерских, говоришь? — недоверчиво покачала головою Настена. — Далече.
— Да ты выслушай! Он на Романицкой сейчас… Коли будет время — так скажи, где я. И все.
— И все, — девчонка хмыкнула. — Ишь ты, хитренький какой. Найди да расскажи… А может, ты чего злое удумал?
— Не хочешь, как хочешь, — сверкнул очами отрок. — Не очень-то я тебя и прошу.
Тут девчонка снова обиделась. Повела плечом:
— Паду-у-умаешь! Тебе помогать — надо больно.
— Как знаешь. Чего встала тогда?
Не на шутку разозлясь, челядинка уже хотела и поругаться, мол, где хочет, там и стоит, она, чай, у себя дома, в отличие от некоторых! Настена уже и рот раскрыла, да вдруг спохватилась — правильно ведь парень-то говорит. Стоит тут, росомаха, языком треплет. А боярин-то… ага!
Не забыв про баклагу, девчонка опрометью бросилась прочь. Заперла подклеть на замок, выскочила на заднедворье:
— Тимофей! На вот, ключи…
— Ага. Как боярин-то?
— Да так… — Настена покусала губы. — Ладно, побегу я.
— Беги…
Белкой взметнувшись на высокое крыльцо, девчонка на цыпочках подобралась к горнице и отворила дверь…
Могучий богатырский храп сотрясал все вокруг! Раскинув руки и ноги, боярин Анкудей Иванович Хомякин спал, почивал безмятежно и радостно, как младенец. Рядом, на ложе, валялась плеть.
— Ну, и слава богу.
Перекрестившись, Настена хозяйственно повесила плеть на вбитый в стену гвоздик, уселась на лавку перед окном и, подперев щеку рукой, вздохнула. Вроде бы Тимофей сказывал, гостюшка на дальнюю свою вотчину завтра собравшись. Завтра. Еще ночку бы продержаться… Ничего! Водка-то нынче есть.

Проспав почти до самого вечера, Хомякин проснулся на удивление бодрым и тотчас же приказал запрягать лошадей — ехать в Успенский собор, к вечерне. Все на усадьбе засуетились, забегали — было не до Настены. Да и сама-то дева бегала и суетилась вместе со всеми, хотя ничего толкового сейчас и не делала — как и подавляющее большинство слуг. Просто нужно было бегать, суетиться, изображая бурную деятельность — чтоб все видели, челядинка не зря свой хлеб есть. Все в трудах, аки пчелочка, присесть лишний раз некогда.
Так вот все и носились, покуда боярин Хомякин не отъехал вместе со своей свитою. А как отъехал, так и расслабились все. Кто на лавках прикорнул, кто где, а парубки младые — холопы — прямо на траве разлеглись кверху пузом, на солнышке брюхо грели. Ленились все, благо управитель тоже с гостем отправился.
Прилегла и Настена в своем закутке за печкою. Покуда боярин отстоит вечерню, пока с Иосифом-епископом посудачит, потом — пир… так, глядишь, и обойдется! Не очень-то уютно, когда плетью по спине. Больновато как-то. Лучше б без плети, ага.
Ворочалась, ворочалась дева — так и не уснула, не задремала. Спина саднила — не полежишь, на боку жестковато как-то… Плюнула Настена да пошла на двор. Там, где парубки, под старой березой уселась, вытянула ноги — хорошо! Солнышко пригревает, травка мягкая ласково пятки щекочет, птички поют…
— Настена, придешь завтра на сеновал? — подмигнув сотоварищам, подал глас кто-то из парней. Проснулся, ага!
Челядинка хмыкнула:
— Охальник! Вот я Тимофею скажу.
Парнишка испуганно вздрогнул:
— Что ты, что ты, Настенушка! Я ж шуткую, ага.
Про то, что Настена с управителем во грехе жила — на усадьбе не то чтобы точно знали, но догадывались, догадывались, чего уж. Догадывались и боялись! А не боялись бы, так давно б взяли Настену в толоки, заманили на сеновал и там… все разом, по очереди. Как вон Танюху… и Марфу… А что? Сироты, холопки — заступиться некому.
Настену-то вот боялись. Поглядывали, облизывались, но — ни-ни. Страшно!

Боярин вернулся на удивление быстро. Вроде бы только что на колокольне к вечерне благовестили, а вот уже и послышались, раздались за воротами лошадиное ржание, голоса…
Настена, не будь дурой, растолкала парней — предупредить; зачем на пустом месте лишних врагов наживать?
— Эй, просыпайтесь! Да подымайтесь же, дурни! Отворяйте ворота, живо. Хозяева вернулись, ага!
Вскочив на ноги, холопы опрометью бросились к воротам. Успели вовремя! Слуги как раз помогали боярину выбираться из возка, бестолково суетясь и без устали славословя. Спешился, спрыгнул с коня и Тимофей, а за ним — и Акинфий, тиун с Шугозерья. Сутулый, редкозубый, страшный, с вечной сальной улыбочкой, он тоже не упускал случая шлепнуть Настену или там ущипнуть за разные сладкие места. Тот еще черт, ага!
Правда, нынче не подходил — боялся. Страх, он с человеческой-то сволочью много чего хорошего делает. Только в узде и держит. И не важно, перед кем страх — перед Господом или перед хозяйской плетью. Важно, чтоб был. А ежели страха нету — все, пиши пропало. Сволочь людская сама себя в узде держать не может… да и не хочет, сказать по правде-то.
Не поднимаясь в хоромы, Хомякин сбросил шубу и ферязь на руки подскочившим холопам и быстрым шагом прошествовал к дальнему амбару, где была устроена пыточная. Все, как полагается — дыба, огонь, плети и даже щипчики рвать ногти, да крюки — вытаскивать-тянуть жилы. Туда-то, по приказу боярина, и притащили узника, того самого отрока, с кем не так давно болтала любопытница Настена.
Окромя Анкудея Ивановича, позван бы в амбарец и здоровущий Михейко-палач, и Тимофей-управитель. А еще проскользнул монастырский служка с пером и бумагами. Показания, стало быть, записывать.
Через какое-то время сквозь неплотно прикрытую дверь послышались звуки ударов и жалобные крики. Судя по всему, палач — кат — изгалялся от души! Хотя, может, и не палач — боярин Хомякин плеть и сам жаловал, и управлялся с нею неплохо, в охотку и даже, можно сказать, с радостью.
Да уж… Проходя мимо, Настена невольно поежилась — спина-то еще саднила, помнила господскую ласку.
Вот снова раздался крик… Девчонка закусила губу — незнакомого отрока ей было почему-то жалко. Хоть тот, верно, и тать. Не зря же его имали? Не-е… не похож на тятя… нет.
Вообще-то, не было у юной красотки челядинки у амбаров никакого дела. Просто так там ошивалась — любопытничала. И дрожала… жалко было, ага.
Вот снова крик — истошный!
— Все, все скажу! Не могу больше… не бейте… Христом-богом прошу.
— Это мы еще с тебя жилы тащить не начали, — узнала Настена хрипловатый голос боярина. — Но ежели запираться будешь — зачнем.
— Нет, нет… Не буду…
— Пиши, брате… Так зачем господин твой на нашу усадьбу напал? Зачем-зачем? Ослобонить людишек… А те какого лешего на чужое озерко поперлись? Не ведали, что чужое? Ага! А ну-ка, Михейко, дай-ко огня… пожги, пожги малость…
Снова вопль!
— А теперь отвяжи его… Отвяжи, говорю! Вона, разложи на лавке… Да дай-ко сюда плеть. Ужо, покажу, как надобно!
Настена не выдержала. Закусив губу, бросилась к летней кухне, схватила крынку с квасом — прибежала к амбару… вошла… Нагло так, как к себе домой ворвалась. Правда, тут же и поклонилась, глаза опустив:
— Вижу, умаялся ты, боярин-батюшка. Вона, весь потом истек. А я вот кваску принесла холодненького. Испей.

Глава 4

Ранним росным утречком Никита Петрович Бутурлин проснулся от колокольного звона. На колокольне, в центре Большого посада, благовестили так, что звенело в ушах. Ударили в колокола и в монастыре, на звоннице, подхватили в колокольцы и в маленьких церквях. Поплыл, растекаясь, по всему посаду благостный перезвон — то ли тревожный, то ли, наоборот, радостный.
К заутрене, что ли?
Усевшись на ложе, Никита Петрович пригладил растрепанную ото сна шевелюру и задумчиво покачал головой.
Нет, чтоб к заутрене — не похоже. Слишком уж звонко, да и не праздничный нынче день, обычный, скоромный. С чего б так трезвонить-то?
— Выспались, господине? — вздернулся, вскочил с постланной в углу соломы верный холоп Ленька. — Как почивать изволили?
В рыжих вихрах парня торчали соломинки, светлые глаза смотрели на господина со всем почтением и преданностью.
— Одежку подай, — встав, подставил руки Бутурлин. — Там почто перезвон-то?
— А пес его знает, — помогая помещику одеться, слуга повел плечом. — Посейчас Игнатко явится — спросим.
— Так он что, не явился еще? — в голосе Никиты Петровича зазвучали тревожные нотки. — Я-то его еще к вечеру ждал… Да вот уснул, да… А ты почто же не доложил?
— Так вы, господине, не указывали… Я и не будил.
— «Не указывали», — застегивая кафтан, передразнил Бутурлин. — Что, сам не мог сообразить? Отроче к ночи не явился…
Ленька вдруг ухмыльнулся, совершенно бесхитростно, но с некой долей не столь уж и далеко запрятанного лукавства:
— Так он, может, у зазнобы какой…
— Рановато ему еще для зазноб, — подойдя к распахнутому окну, Никита Петрович глянул на двор и дальше, на реку, окутанную зябким утренним туманом.
Растекавшийся по всему посаду колокольный звон вдруг прекратился, откуда-то донеслись крики…
— То ли бьют кого-то… то ли славят. Ладно, поглядим — что дам да как! — хмыкнув, Никита Петрович натянул сапоги и загрохотал по лестнице. Слуга со всей поспешностью бросился следом.
— Что там трезвонят-то, Афанасий? — завидев в воротах хозяина, молодой человек тут же поспешил с вопросами.
Владелец постоялого двора, слегка поклонясь, улыбнулся:
— Доброго утречка, Никита Петрович.
— И тебе не хворать!
— А перезвон да шум — от радости.
— То-то я и смотрю…
— Батюшка-воевода князь Петр Иванович Потемкин с войском своим на посад да в обитель пожаловать изволил! — покряхтев, важно доложил кабатчик.
— Потемкин? — переспросил Никита Петрович, не веря ушам своим. — Сам Петр Иваныч?! С войском? Неужто шведов воевать решилися?
Гулкая большая радость поднималась из самых глубин души молодого помещика, властно вырываясь наружу. Под началом князя Потемкина Бутурлину уже пришлось послужить — хоть и недолго, но вполне удачно — так что Петра Ивановича Никита уважал, как удачливого воеводу и вообще человека умного и знающего. Не как другие бояре да князья, Потемкин родовитостью своей не кичился, не считал для себя зазорным чему-то учиться, и знания те не только для собственного блага использовал, но и Отечества ради. Редкий был человек. Умный, себе на уме — хитер… но и крут, резок. Настоящий воевода, чего уж тут говорить!
И вот такой человек нынче здесь…
Взметнувшись в седло, Бутурлин с азартом хлопнул себя по ляжкам. Ах, воевода! Неужто и впрямь — война? Медной торговлишке она, конечно, помешает… Но на войне-то и честь можно добыть, и славу, и деньги — к слову сказать — тоже!
Бросив коней мелкой рысью, хозяин со слугою вылетели со двора да по Романецкой улице поскакали к Большому посаду. Вылетели — ехать-то было всего ничего — да никого уже и не застали.
— А где? — Никита Петрович завернул коня к торговым рядам.
— Войско-то? — торговец оказался понятливым, потряс бородою. — Так к обители ушло. Там табором встанут, где когда-то шведы стояли. А воевода-князь — к отцу Иосифу, за благословлением.
Понятно… Бутурлин покивал и задумался. За благословленьем… дело не быстрое. Пока разговор да трапеза… Тогда, выходит, лишь к вечеру получится в воеводе заглянуть. Еще б узнать, где он становился — да и пустят ли?
— Что, батюшка, война какая будет? — улучив момент, осведомился слуга.
— Будет, Ленька, — лоцман отозвался со всем убеждением, даже тряхнул головой. — Всенепременно будет. И — именно со свеями, иначе зачем сюда войско вести? И правильно! Давно пора. По Столбовскому-то миру Россия-матушка много чего потеряла. Свеи все побережье забрали, все выходы перекрыли, и ныне море Балтийское — свейское озеро. Несправедливо! Море — оно для всех должно быть.
— Так, а нам-то что сейчас? — выслушав, шмыгнул носом парень. — Коли на службу призовут, так придется сперва в поместье ехать. Оружие, кони — там. Да и Семка, Ферапонт с Силантием — ратники. Надо ж — конно, людно, оружно.
— То — так, — Бутурлин рассудительно кивнул и, прищурив глаза, посмотрел в небо. — Конно, людно, оружно. Одначе сам не поеду — чего ради туда-сюда трястись-то? Тебя, вон, пошлю… Или Игнатку. А, может — обоих вас… Черт! Да где это чудо собаки носят? Я про Игнатку.
— Я понял, батюшко, — приложив руку к левой стороне груди, поклонился в седле Ленька. Сверкнув глазами, сдвинул на затылок круглую суконную шапку. — Так мне поискать, господине?
— Поищи… Дай Бог, сыщется. А я покуда — к воеводе.
Вспомнив о пропавшем отроке, Никита Петрович досадливо скривился. Вполне могло статься, что и сгинул отрок — так, что и не найти. Ну, разве что труп отыщется, да и тот — вряд ли. Лихих людишек — шильников — на посаде тихвинском испокон веков хватало с избытком. Могли, вполне могли прибить парня — за язык длинный, за рубаху красную, да за что угодно — «ты по нашему краю не ходи, и на девок наших не засматривайся»! Мало ли причин? А ежели не убили? Тогда избитый где-нибудь в канаве валяется… или — в трюме, в сарае, в амбаре чьем-нибудь! Вполне себе здоровый, для продажи персидским купцам приготовленный. И так и этак — жаль. Игнатко отрок был умный, грамотный — пригодился бы. Впрочем, чего раньше времени хоронить-то?
Отправив Леньку на поиски пропавшего холопа, Никита Петрович подумал да и завернул в кабак-кружало, что располагался совсем рядом, на широкой Белозерской улице.
Завернул, привязав коня к коновязи, да зайдя, уселся на лавку у самого входа. Несмотря на ранний час, в кабаке уже гулеванила компания иностранных купцов, судя по темной одежде — лютеран.
Шведы? Никита прислушался. Нет, говорили по-немецки. Значит — Рига, Ревель, Нарва или тот же Ниен. Впрочем, и в Стокгольме тоже немцев хватало.
Нет, не из Ниена — Бутурлин всех тамошних купцов знал, все ж таки — лоцман. Значит…
— Добрый лень, господин лоцман, — узнав, повернулся один из пирующих. Правду сказать, он больше походил на пирата, нежели на обычного купца. Поджарая фигура, узкое темное лицо со шрамом на левой щеке, правый глаз — под черной повязкою. Одет в темный кафтан, но с богатыми кружевами, явно неподдельными, брабантскими… один такой воротник как хорошая лошадь стоит.
— И вам утречко доброе, господа, — приподнявшись, отвечал по-немецки Никита. — Гутен морген.
Тут уж все повернулись — кивнули. Та еще компашка — вид у всех прямо разбойничий, а уж рожи… Те еще рожи, у висельников — и то поприятнее! Хотя внешность часто бывает обманчивой…
— Прошу к нашему столу, — поднявшись на ноги, «пират» вежливо снял с головы шляпу.
— Да-да, господин лоцман, — тут же подхватили все. — Присоединяйтесь! Мы как раз отмечаем одну важную сделку…
— Ну, что ж… — пожав плечами, Бутурлин подсел к торговцам и, завидев подбежавшего служку, вытащил кошель…
— О, нет, нет! — гулко захохотал одноглазый. — Уберите ваши деньги, господин лоцман. Говорю же — удачная сделка. Угощаем! Уж не побрезгуйте.
Угощают так угощают… что ж…
Махнув рукой, Никита Петрович вежливо улыбнулся.

* * *

— Чего-о? — боярин резко обернулся, окатив вошедшую деву нехорошим подозрительно-злобным взглядом маленьких, глубоко посаженных глаз. Кафтан Анкудина Ивановича был распахнут, снятая ферязь небрежно брошена на солому, зажатый в руках кнут сочился кровью.
Правда, вот распятый на козлах отрок вовсе не выглядел сильно избитым — так, змеились по спине пара-тройка кровавых рубцов — всего-то! Видать, все еще только начиналось.
— Говорю, кваску испити! Да вот, водочки…
Настена улыбнулась, изо всех сил стараясь держаться спокойно. Пышные ресницы ее опустились, пряча таившийся в уголках глаз страх, готовый вот-вот вырваться наружу. Да, девушка очень боялась — вдруг да осерчает боярин, кинется на нее с плетью, примется охаживать — по плечам, по лицу… да потом прикажет разложить на козлах, и уж тогда… Господи! Да зачем же она в это дело ввязалась? Зачем сюда пришла? Вот ведь дурища-то! Как есть дурища…
— Кваску, говоришь? — хмыкнув, боярин опустил плеть, а потом и вообще передал ее подбежавшим слугам. — А ну, давай…
Утерев выступивший на лбу пот, Анкудин Иванович принялся пить прямо из крынки, смачно и звучно. Светло-рыжая растрепанная борода боярина трепетала и дергалась, на горле тяжелым жерновом ходил-перекатывался кадык.
Как бы по этому кадыку — да востреньким-то ножичком! — нахлынула, окатила Настену шальная, невесть откуда взявшаяся мысль… мысль страшненькая, кровавая. Ой, не догадались бы!
— Пошто, дщерь, глаза прячешь? — поставив опустевшую крынку на поднос, Хомякин взял холопку за подбородок толстыми мясистыми пальцами. Ухмыльнулся:
— Поди, зарезать меня собралась? Живота лишить, а?
Сказав так, Анкудин Иваныч тут же захохотал, гулко и громко, колыхаясь всем своим грузным телом…
Посмеялся, крякнул:
— Ох, дщерь… А где, ты говоришь, водочка?
— Посейчас, батюшка, принесу, — держа поднос на вытянутых руках, низко поклонилась Настена. — Коли велишь…
— Да велю… — боярин махнул было рукой, да вдруг осадил: — Постой! Ты это вот что… Ты водку не сюда неси, а в покои, в опочивальню. Поняла?
— Ага…
— Ну, давай, беги, что встала-то?
Для придания ускорения Хомякин смачно стукнул девчонку по попе и снова расхохотался, теперь уже подхваченный умильным смехом подхалимов-слуг.
— О-хо-хо, — отсмеявшись, Анкудин погладил живот. — Одначе и правда, чего тут сидеть-то? Пойду.
— А с этим что? — указав на привязанного к козлам отрока, осведомился «боровичок» Тимофей. — Велишь допытать? Али… того?
Красноречиво проведя себе пальцем по горлу, управитель уставился на боярина.
— Чужое имущество изничтожить подбиваешь? — недобро усмехнулся тот. — Не! Пущай покуда в подполе посидит… а потом видно будет.
«Видно будет» — это Хомякин правильно сказал: пока что еще и сам не знал, что с пойманным холопом делать. Лучше всего, конечно, потемну в лодку да на реку, утопить — и все концы в воду.

Войдя в горницу, Анкудин Иваныч снял шапку и, степенно перекрестившись на висевший в углу образ Николая Чудотворца в серебряном, с жемчугами, окладе, уселся за стол, уже уставленный баклажкою водки, большой крынкою с квасом и вкусными заедками-яствами. В дверях почтительно переминались с ноги на ноги слуги, средь них — и Настена.
— Подле садись, — заметив девчонку, милостиво кивнул боярин. — Остальные — прочь пошли. Ну!
Слуг словно ветром сдуло. Настена же, поклонившись, скромненько присела на край скамьи.
— Себе тоже налей, — добродушно распорядился Хомякин. — До краев, до краев… От так! Выпьем. За государя нашего батюшку Алексея Михайловича… Хоп!
После третьей стопки перед глазами Настены все закружилось, а в голове стало на удивление легко и свободно — хоть птицей в небо лети! Так вот, словно крылья выросли… махнуть и…
Полетела на пол смахнутая со стола баклажка…
— Э, ты руками-то не маши! — захохотал боярин. — Не то тут от всего токмо мокрое место останется… Лучше ко мне иди… ага, вот так… Ну, пойдем… Ага, в опочивальню…
Так вот, опираясь на холопку, Хомякин с важностью прошествовал в спальню, где шмякнулся на ложе, словно куль с мукой, и тут же раскинул в стороны руки.
Настена тут же бросилась снимать с боярина сапоги — еле стянула.
— Пятки теперь почеши, — махнул рукой Анкудин. — И это… расскажи что-нибудь.
— Ой… — услыхав такое, девушка озадаченно моргнула… и вдруг повалилась прямо на ложе, рядом с господином. Тот, правда, не противился, однако и до срамных плотских ласк дело сейчас не дошло — дева, как упала, так и уснула. Да и боярин тоже захрапел, заливисто и с присвистом.
Проснулись они одновременно, часа через два. Поглядев с удивлением на лежащую рядом деву, Анкудин Иваныч хмыкнул и, глянув в распахнувшиеся карие очи, погладил Настену по плечу:
— Ну, давай, дщерь. Скидывай платье!
Послушно сбросив одежку, холопка принялась ублажать господина, как могла. А могла она многое! Хомякин только охал да пучил от восторга глаза, приговаривал:
— И где ты это… И как… от кого научилась-то?
— Тихвин, батюшка, город торговый, — покончив со всеми делами, Настена устало прилегла рядом. — Тут кого только ни бывает…
— Так ты это… со всеми, что ль? С каждым встречным-поперечным?
Покачав головою, Анкудин Иваныч ущипнул Настену за грудь… опять же, не со злобой, а так… шутя. Красивая была у Насти грудь — упругая, налитая — так и хотелось щипать, мять да трогать! Не оторваться. Нет, вот ведь, бывают же девки… Одно слово…
— Не, батюшко, не курва я, — пухлые губки девчонки изогнулись в улыбке. — И не с каждым встречным-поперечным ложуся… а только с тем, с кем Тимофей управитель прикажет. Для дела чтоб…
— О как, — довольно крякнув, боярин погладил девушку по спине. — Ого… Это кто ж тебя так постегать успел?
Рубец-то еще не зажил, да…
— Так, батюшко, ты же!
— Ах, да… забыл, — Анкудин Иваныч неожиданно для себя сконфузился и даже ощутил некоторый стыд — что было вовсе на него не похоже. Как-то приглянулась ему эта кареглазая дева, своей стала — и не только из-за искусной любви, но и… Как собутыльница — тоже хороша, милое дело. Ишь, как укушалась, задремала!
— А выпьем-ка мы с тобой, Настена, винца! Сбегай-ка в горницу, принеси.
— Ага… Мигом! Ой… господине!
Тут вдруг сконфузилась Настя… и вовсе не от того, что вскочила с постели нагою — от другого:
— Господине… ты имя мое вспомнил?
— Ага, вспомнил. Забудешь тебя, как же! Ох, Богородица-Дева, прости и помилуй мя, грешника старого… Ну, ты вино-то несешь нет?
— Иду, иду, батюшко.
Так вот они и уселись, откинулись на ложе на подушки — боярин Анкудин Иваныч Хомякин в полотняной рубахе и узких портах, и нагая красавица-дева, ничуточки своей наготы не стеснявшаяся. Так а кому стесняться-то? Холопке, рабе? Что толку от стеснения этого?
Выпив, поцеловались. Боярин в бороду рассмеялся:
— Эх, и хороша ж ты, Настена! Взял бы тя к себе, в Новгород… Да боюсь, супружница, Анфиса Борисовна, добром не примет. Может и скалкой двинуть!
Холопка округлила глаза:
— Неужто скалкой?
— А то и сковородой! — со смехом поведал Хомякин. — Один раз так звезданула… Прямо искры из глаз! Одначе за дело, за дело… Привез я как-то из похода одну турчанку… молод тогда был, горяч!
— Расскажи, батюшко, — прильнула Настена. — Очень уж любопытно послушать.
— Ну уж, коли любопытно, послушай…
Много чего рассказал холопке боярин, много чего поведал. Так вот как-то само собой поучилось, вышло. Что-то человеческое, долго и подспудно дремавшее, вдруг шевельнулось в душе Хомякина при взгляде на прильнувшую к нему девку. Вдруг вспомнилась молодость, как воевал с татарами да с поляками, да как вынесли его — было дело — с поля боя раненым, едва не убитым. И как турчанка та — Турсанай — потом пленителя своего выхаживала. Влюбилась, наверное — Анкудин тогда был молодец — орел! А потом пришлось турчанку продать. Деньги понадобились. Продал. Как предал. Да много кого из друзей своих прежних предал. Пожалуй, один друг и остался — князь Петр Иваныч Потемкин. Воевода. К нему посейчас и ехать… Да на соседа не забыть пожаловаться! Времена нынче суровые, военные… Ох, не пожалует князюшка худородного выскочку, ох, не пожалует!
— Ой, господине! — холопка вдруг испуганно отпрянула, в карих, с лукавыми золотистыми чертиками, глазах ее явственно мелькнул страх. — Взгляд-то у тебя какой — смертушка!
— Боишься? — усмехнулся боярин. — Не боись, плеткой больше угощать не стану. Люба ты мне стала, дщерь! Не ведаю, почему — а люба. Плесни-ко винца еще… Да собираться стану.
Выпив вина, Хомякин надел кафтан, а поверх него — с помощью Настены — и узорчато расшитую ферязь. Усевшись на ложе, натянул сапоги — опять же, холопка-раба помогала.
— Ты это… — уходя, Анкудей Иванович обернулся на пороге. — Тимоху более не бойся — слова противу тебя не посмеет сказать! Наоборот — ты про него все мне докладывать будешь. Обо всем, что тут, на усадьбе тихвинской, деется. Весточки с купцами верными слать станешь. Купцов тех я тебе укажу.
— Все сделаю, господине, — едва успев одеться, Настена бухнулась на колени, целуя господские сапоги и старательно пряча радость. — Не сумлевайся — все…
— Верю, что сделаешь, — ухмыльнувшись, боярин сунул руку в объемистый, висевший на шитом золотом поясе кошель и, вытащив оттуда большой серебряный талер, протянул монету девчонке. — На вот, раба! Бери.
Мгновенно спрятав подарок — как и не было, — холопка рассыпалась в благодарностях… Впрочем, Хомякин ее не слушал — ушел, надо было дела делать. Спускаясь по лестнице, улыбался — много ли бабе надо? Сперва плеточкой постегай маленько, потом приголубь, одари — и все. Твоя она навеки.
Так думал боярин, однако вот Настена рассуждала по-другому. Совсем даже наоборот. Хотя — кто ее спросит-то? Не положено деве сей рассуждать-думать, кто она такая-то? Бесправная и безмозглая холопка, раба.
Бесправная — да… Но не безмозглая… не совсем уж, да…

* * *

Четверо стрельцов вошли в кружал быстро, можно сказать — ворвались. Красные кафтаны, желтые кушаки. Сабли и — вроде бы не положенные «по прибору» — пистолеты.
— Кто из вас Никита Бутурлин, господа? — обведя внимательным взглядом всю честную компанию, спросил черноусый молодец, по всей видимости — старший. — Князь Петр Иванович Потемкин к себе сей момент требует!
Вот это и спасло стрельцов. Схватившись было за нож, лоцман расслабленно улыбнулся:
— Ну, я Бутурлин. Что от меня господину воеводе надобно?
— А вот от него и узнаешь! Идем.
Пожав плечами, молодой человек спокойно зашагал следом за стрельцами, не обращая внимания на то, что ведут-то его — как схваченного, арестованного. Саблю забрали, пистоль, только что руки не связали. Ну, так со связанными-то руками на коне — попробуй-ка!
Да и черт с ней, с саблей, такие уж в государстве российском порядки — чтоб никто с оружием на государев двор не входил! Какие там сабли… Вот и воевода, Петр Иванович, верно, с государя пример берет.
Вместе со стрельцами Бутурлин проехал по торговой площади, мимо купеческих лавок, мимо храмов, мимо колокольни и важни — таможенной избы. Впереди засверкал белыми стенами монастырь — шатровая звонница, луковичные колокольни собора…
Остановившись у ворот обители, вся процессия спешилась, стрельцы, разом сняв шапки, перекрестились. То же самое проделал и Никита Петрович, немало подивившись тому, что стрельцы-то — обычно пеши. А эти вот оказались конными, да еще с пистолетами, без тяжелых мушкетов-пищалей. Прямо рейтары какие-то, а не стрельцы! Эх — вот бы вправду в рейтарский полк, послужить! Уж на войне-то всяко бы дослужился до капитана. А то б и до майора, да.
— Пошли!
Вот тут Бутурлин все же немножко напрягся: интересно, чего это его на монастырский двор повели? Ах, да, верно, воевода-князь как раз здесь и расположился, у приятеля своего, архимандрита Иосифа. Ну, не в походной же палатке князюшке ночевать? Чай, не по чину.
Однако же…
— Сюда вон иди…
Однако зачем же в подвал-то? Черт побери, в темницу! Да! Так оно и есть!
— За что же, ребята?!
— Тихо сиди, — уперся в грудь пистолет. — И княжьего суда жди.
— Да почто же суд-то? Эй!
Стрельцы ничего не ответили. Ушли. Захлопнулась с лязгом решетка.
— И вот — снова узилище, хм, — растянувшись на старой соломе, задумчиво протянул молодой человек. — Дежавю, как бы на это сказали философы, какой-нибудь Жан Боден или Монтень… Да-да, Монтень! Именно. Бич человека — это воображаемое знание. Поистине — золотые слова. Мы все думаем, что что-то знаем. Вот и язм, грешный, вообразил, что воевода вдруг с чего-то вспомнил о каком-то маленьком человечке… однодворце, да того хуже — лоцмане! Ну да, делать ему нечего… Однако же — что еще за суд? Неужто хомякинские успели нажаловаться? Однако быстры. Ладно. Еще поглядим, чья возьмет! То, что озерко — Хомякина — вилами по воде писано. Уж всяко оспорить можно.
Рассуждая таким образом, узник несколько повеселел и даже принялся насвистывать какую-то привязчивую охотничью песню. Про перепелов.
— Ой, перепела-ла-ла…
Так как-то…

* * *

Пока Никита Петрович наслаждался тишиной и покоем в узилище, холопка Настена едва дождалась отъезда боярина. Как тот отъехал, юная красотка тут же повязала голову льняным платком да, прихватив объемистую корзину, подалась на посад. Воротный страж распахнул пред нею ворота беспрекословно, ничего даже и не спросил — и это было хорошо, славно.
Постоялый двор на Романецкой улице девушка отыскала быстро. Правда вот, государева служилого человека Никиты Бутурлина там не оказалось, зато был на месте слуга — рыжий нескладный с виду парень с забавным, густо усыпанным веснушками, лицом. Звали его Ленькой.
— Что-что? — выслушав Настену, рыжий подскочил на месте. — Игнатко — схвачен? Вот, значит, как… И господина-то нашего, говорят, схватили… Вот горе-то!
— Пока ты тут «воткать» будешь, Игнатку вашего, пожалуй что, и на смерть забьют, — взяв парня за руку, резонно промолвила дева.
— Да! — опомнившись, Ленька закусил губу, посматривая через распахнутые ворота на Романецкую. — Надо его как-то вытащить… Ты не поможешь?
— Я-то?
Настена задумалась. Вообще-то никакой такой помощи она отнюдь не планировала. Вот еще! Ну да, было жалко отрока… но так вот запросто и нагло помочь ему сбежать — об этом речи не шло! В конце концов, на нее же первую и подумают. Да еще возьмут в железа, да зачнут пытати… Боярин-то Анкудей Иваныч нынче далече! Да и он — тот еще заступник. Уж ежели прознает, что к чему, так ни на что не посмотрит. Подумаешь, какая-то там холопка. Ну, красна ликом, да ведь таких девок на базаре по медной полушке пучок!
— А как же я вам помогу? На меня же ведь и скажут.
— Верно ты говоришь, — кивнув, согласился Ленька. — А мы вот что! Мы сейчас с тобой пойдем к речке, на бережок. Сядем да подумаем, как лучше сделать. Ага?
Настена пождала плечами:
— Ну, пошли. Только недолго, а то хватятся.

Ближе к вечеру на усадьбу — в хоромы — заглянул сбитенщик. Веснушчатый, с рыжими, стриженными под горшок, вихрами.
— А вот кому сбитню, кому! Еще квасок имеется…
— Эй, паря, мимо не проходи! — тут же закричали с ворот. Воротник даже собрался бежать за управителем — да тот и сам на крылечке нарисовался, выглянул на крик. Встал, весь из себя ладный, коренастый, кругленький, черную бороду пригладил:
— Чего орешь-то, Лутоня?
— Да тут квасник-сбитенщик. А у нас квасу нет. Кончился.
— Как это — кончился? — удивленно переспросил управитель. — Целая ж бочка в сарае стояла!
Лутоня усмехнулся в усы:
— То-то и оно, Тимофей Коровлич, что стояла. Так давеча коза наша, Решка, рогами и повалила, змея! Ты уж девок дворовых прости — не уследили.
— Та-ак! — грозно насупился Коровлев. — Целую, значит, бочку извели-разлили?
— Да там на дне всего оставалось… Так, Тимофей Коровлич… сбитенщика-то звать?
— Так зови! Чего встал-то?
— Дак я посейчас!
Со двора усадьбы послышался залихватский свист. Тяжелые дубовые ворота распахнулись настежь.
— Эй, рыжая теребень! Давай-ко к нам. Квас, говоришь, есть?
— Да поискать — так сыщется и бражка!

Кот из дому — мыши в пляс. Это про всех дворовых присловье. Так и тут… Хозяин, боярин Хомякин, на всех страху навел, не исключая и управителя Тимофея Коровлева. Тот тоже задумался — а нужен ли? Не прогонит ли его хозяин с усадьбы, словно старого разленившегося кота? Тогда тут для дальнейшей жизни два пути выходит — либо плюнуть на все, либо наоборот, так всех зажать, чтоб и не пикнули! И чтоб боярин Анкудей Иванович сие заметил — а как же!
— Квас весь в бочку, — деловито распорядился Коровлев. — Брагу — ко мне.
— Ах, Тимофей Коровлевич… я б с тобой кваску выпила — жарко.
Ожгла, зараза, очами карими! Поразила ресницами трепетными в самое сердце. И что с того, что с боярином крутилась? Холопка — существо подневольное, как вот корова или коза. Что скажут, то и будет делать, своей воли нет. Приказал боярин — вот она и…
— Заходи, заходи, девица…
Разомлел управитель на солнышке, расслабился… Да еще Настена эта… Глазки маслены, ворот расстегнут — титьки видать.
— Садись вот, Настюха, к столу… Может, бражки?
— С тобой можно и бражки, чего ж?!
Ах, Настюха! Жениться, что ль? Да и женился бы — чай, вдовец да бобыль — коли б не была сия дщерь такой курвищей, коль не бл…дела бы. А то ведь не жена, а позорище выйдет! Всяк пальцем показывать будет, гадости всякие за спиной говорить. Нет уж! Лучше так…
— Пошли-ка, Тимош, полежим… Что-то запьянела я!

Ключи от подпола Настена выкрала сразу же, как только управитель смежил глаза, а случилось сие быстро — не успели и как следует поцеловаться. Еще бы — недаром рыжий Ленька в квасок да бражку подмешал сонного зелья, что у цыганки Зрады купил. Цыгане на Фишовой горе, невдалеке от деревни, как раз табором встали — им же Ленька и лошадь продал — деньги были нужны.
Вытащила Настька ключи, из коровлевской избы, что на заднедворье, выскочила, махнула рукою:
— Пошли…
Почти все дворовые уже храпели «без задних ног», и все равно таилась холопка — мало ли, увидит кто? Пробиралась скрытно, оглядывалась. Потом все на сбитенщика списать должны, не на нее — ни в коем разе!
Вроде удалось все, вроде не заметили…
Мышкой юркнула девчонка в подклеть, отворила клетку:
— Выбирайся, живо! Идти-то можешь?
— Да могу… ой, спасибо те!
— Опосля благодарить будешь. Пока же — беги! Вон и дружок твой ждет…
— Ленька!

Так и сбег отрок. Помогла Настена. Потом аккуратненько ключи на место вернула, прилегла с Тимофеем рядком. Проснулись оба посреди ночи…
— Ой! А чего это мы?
Управитель подскочил к оконцу:
— Что это? Как? Зачем? Почему ворота настежь! Лутоня совсем уж страх потерял! Ну да я ему напомню…
— Голова болит, — потягиваясь, пожаловалась девчонка. — Прям раскалывается.
— И у меня! — одеваясь, Коровлев насторожился. — Это сбитенщик всё!
— Какой еще сбитенщик?
— Да тот… рыжий…
— Батюшко Тимофей Коровлевич! — ворвался в избу кто-то из молодых челядинцев. — Отрок-то из подклети — сбег!
У Тимофея упало сердце:
— Как сбег?! Кто допустил? Ну, я вам… Ловите ж его, гада, ловите!
— Батюшко! Глянько… вроде горит что-то! — как убежал холоп, Настена прильнула к окну. — Да-да, горит… Возжег кто-то амбары, пожег! Вот и сбег отрок — пожар же…
Выскочив на крыльцо, управитель внимательно обозрел двор и обернулся на пороге:
— Какой еще пожар? Нет, никакого пожара. Говорю тебе — нет!
— А и нет, так надо — чтоб был, — тихо промолвила дева.
Коровлев хлопнул глазами:
— Что-о?
— А то, что слышал, Тимоша! Пожар — то вина не наша. Может, цыгане пожгли… они ведь грозились. А отрок и сбег. Мы же добро хозяйское спасли! А то, что пленник сбежал — то вина не большая. Тем более, уж и допросили его. Все, что надобно, вызнали… Ой, побегу я…
— Да куда ж ты?
— Дай-ка, Тимофей, свечечку… Я незаметно, ага…
— Ну, беги, — перекрестив девушку, управитель чмокнул ее в лоб. — Ох, и умна же ты, Настена! Ну, надо ж удумать — пожар!

* * *

Двое судей явно были монастырскими служками — в рясах и темных клобуках, третий же — явно подьячий или даже дьяк. Или воеводский, или с какого-то приказу… из Поместного или Разрядного, да. Кафтан хоть и темен, словно монашеская ряса, да из недешевого аглицкого сукна пошит — уж в этом-то Бутурлин разбирался. И пошит не как-нибудь, а ладно, по всей фигуре пригнан. Окромя кафтана — еще и коричневатого цвета летник с серебряными пуговицами, и добрые сапоги. Так поклонники Кальвина-пастора одеваться любят: вроде бы и неброско, да справно.
Он-то — дьяк этот или подьячий — и был на суде за главного. Сидел за длинным столом неприметненько, с краюшку, вроде как так просто заглянул, послушать. Однако же бороденкой реденькой тряс и вид имел самый злохитрый. Монастырские все на него косились и каждому слову внимали со всем тщанием, что вообще-то на них было совсем не похоже: Тихвинский посад издревле принадлежал Большому Богородичному монастырю, и все тут по слову игумена делалось. Игумен, отец Иосиф, и был здесь — закон. Однако ж — не в этом случае. Так уж — по всему — выходило.
Суд и проходил здесь же, в обители, в одной из гостевых келий, куда по очереди вызвали толпившихся в людской видоков-свидетелей. Все, как и предполагал Бутурлин — всему причиной то самое озерко. Ну и его «разбой».
Лесное озерцо судьи, ссылаясь на бумаги Поместного приказа, однозначно квалифицировали как принадлежащее боярину Анкудину Хомякину, то есть для Никиты Петровича — чужое. Таким образом, дело явно вели к неправомерному завладению или, скорее, к таковой попытке. Нападение же Бутурлина и его людей на хомякинскую усадьбу рассматривалось как разбой и татьба.
— Да я ж людишек своих спасал, ага!
Ага, куда там! Кричи, не кричи — никто Никиту Петровича слушать не собирался вовсе. По всему, дело уже было разрешено заранее, оставалось лишь внешне его оформить, придав требуемую законность, точнее — видимость таковой.
— Признать виновным…
— Как — виновным? Да я вам… Я жалобу напишу! В Разрядный приказ! Воеводе! Самому государю!
— …признать виновным в совершении преступления более чем в третий раз…
Ишь ты, суки — посчитали! Бутурлин дернулся и поник головой, понимая, что словами тут ничего не сделаешь.
— И приговорить к простой казни…
К простой… Значит, не колесуют…
— В виде повешения…
— Повесить?! Меня? Однодворца? Дворянина российского?! Да вы совсем осатанели, что ль? Голову лучше рубите, ага!
Никита попытался было дать в ухо стоявшему рядом стрельцу да дать деру… Куда там! Руки-ноги — в цепях — заковали! Особо не дернешься и не сбежишь. Вот ведь сволота!
— Имущества лишить…
— Что-о? Еще и имущество?
Вот уж точно — сволота! Ах, Хомякин, ну, гад…

Сразу же после суда лоцмана снова препроводили в узилище — дожидаться казни. Сразу же казнить никак не могли, по причине отсутствия посадского палача Саввы Гордеева, коий вот уже третью неделю находился в Новгороде, будучи отправленным туда по важному делу о шведском заговоре. Многие новгородские купчишки, вишь ты, снова замыслили передаться свеям, как уже случалось когда-то, и не так уж давно — в Смуту. Вот и понадобилась помощь новгородским палачам-катам — сами не управлялись.
Обо всем этом рассказал Никите новый сосед по узилищу иконописец-богомаз Иван Шомушский, человек еще в достаточной мере молодой, но с виду чрезвычайно благообразный и серьезный — с длинными, тщательно расчесанными волосами, редковатыми усиками и бородкой. Сего богомаза поместили сюда по доносу одного из монастырских служек, некоего Алексия Коровы, и донос тот был лжою, что, не на шутку горячась, и доказывал иконописец своему ушлому соседушке.
— Па-анимаешь, Никита Петрович, я ведь тони-то монастырские на Паше-реке не трогал и рыбу из нее, упаси, Боже, не крал! Просто подошел, па-анимаешь… Загляделся — красота-то какая! И вот подумалось мне — а как бы красоту такую на иконе изобразить? Словно бы Иисус не в Палестине, а как бы здесь, у нас… По воде, аки по суху, па-анимаешь?
— Я-то понимаю, — растянувшись на соломе, негромко рассмеялся Бутурлин. — Но вот, боюсь, отче Иосиф новации сей не поймет.
— Чего не поймет? — богомаз похлопал глазами.
— Новации, — хмыкнул Никита Петрович. — Слово такое, немецкое. Означает — не по канонам.
Иван тотчас же закивал, задумчиво теребя бородку:
— Ой — да, ой, не по канонам, па-анимаешь!
— Ну, вот. Сам подумай, что с тобой игумен за такое предложение сделает?
— Епитимью наложит, — кивнув, перекрестился иконописец. — И это еще — самое малое…
Никита Петрович усмехнулся и вытащил запутавшуюся в бороде соломинку:
— Так что тебе лучше об том и не говорить. Лучше в краже признаться.
— Да не тать я, па-анимаешь?! — снова перекрестил лоб богомаз. — Не тать!
— Так, а служка-то монастырский, этот как его… Алексий Корова, — Бутурлин задумчиво пожевал соломинку, брошенную в уголок рта. — Он же тебя видел.
— Так, па-анима-аешь, видел, как я рядом с тоней стоял.
— Ну, вот — раз стоял, на тебя всю пропавшую рыбу и спишут, — встав, Никита утешающе похлопал художника по плечу. — Да не переживай ты так! Плетей дадут — подумаешь! Всего-то делов. Уж точно за рыбу казнить не станут. А вот за придумки твои с Иисусом — могут и упечь! Никон-патриарх к сим нововведениям сам знаешь, как… Хочешь на костер?
— Хочу, чтобы красота не пропала! — упрямо набычился Иван. — Па-анимаешь, чтоб не токмо язм ее видел, чтоб все…
— Ну, это тебе просто картину писать надобно. Называется по-французски — пей-заж.
Повернувшись к маленькому, под самым потолком, оконцу, Бутурлин изобразил рукою движение кисти.
— Пей-заж… — шепотом повторил художник.
— Да ты у многих тихвинских видел, наверное. В домах, на свейский манер, вешают.
— На свейский… — Иван Шомушский ахнул и обхватил голову руками. — А прознает кто? Тут, па-анимаешь, епитимией не отделаешься.
— А ты картину сию тайно пиши, — зевнув, подучил Никита. — Потом мне передашь, я в Ниен отвезу — там ее точно купят! Еще и деньгу заработаешь.
— Деньгу?
— Тьфу ты, Господи! — сплюнув, Бутурлин с досадой тряхнул шевелюрой, опомнился. — О чем это я говорю-то? Какой, к чертям собачьим, Ниен, какая картина? Меня ж не сегодня-завтра казнят — повесят. Нет, ты слышал, Ваня? По-ве-сят! Это — меня, помещика и дворянина российского.
— Неправильно, — подняв голову, выразил свою поддержку художник. — Не должны вешать!
— Вот! И я говорю…
— Должны голову отрубить. Раз уж ты человек служилый…
— Вот спасибо, утешил! — выплюнув изо рта соломину, лоцман расхохотался и нервно потер ладони. — Голову рубить… Хотя… А что? Голову-то — не позор. Это не в петле дергаться… как последнему татю! Может, прошение написать на имя воеводы-батюшки?
— Во-от, напиши. Я тебе о чем и толкую, — согласно покивал Иван. Патлатый, в полутемном узилище, на гнилой соломе, он напоминал сейчас какого-нибудь древнего апостола, схваченного римлянами для предания мучительной казни.
— Па-анимаешь, что повешенье, что отрубление головы, сие есть один вид казни — простой, — добродушно пояснил богомаз. — Потому, думаю, заменить одно на другое вполне возможно. Ты токмо напиши, па-анимаешь.
— Да па-анимаю, — передразнив, Бутурлин почмокал губами. — Где только бумагу взять? Перо да чернила?
— Так тюремщики наши и принесут, — без тени сомнения промолвил художник. — Мы их посейчас позовем и все спросим. Для такого-то дела не откажут!
— На то и уповаю… понима-а-аешь!
Никита Петрович задумался. Предложение сокамерника ему пришлось вполне по нраву. И в самом деле, заменить позорное повешение на вполне достойную казнь через отрубление головы — это было бы не худо. Да и время повадить: может, посадский-то палач в орудовании топором не мастак? Пока другого выпишут, пока тот прибудет… А за это время кое-что и придумать можно. Да и сейчас еще можно — время-то вроде как есть.
К удивлению Бутурлина, суровые монастырские стражи к просьбе узников отнеслись с пониманием: не сразу, но принесли и чернильницу, и перо, и бумагу.
— Ну, что ж! — видя такое дело, Никита Петрович обрадованно потер руки. — Давай прошение составлять. Сначала — тебе, а потом уж и до меня, грешного, доберемся. Кто там, на Паше, тонник-то?
Как оказалось, смотритель за местом рыбной ловли — тоней — Патрикей-тонник — лично Ивана у тони не видел, и все говорил со слов Алексия Коровы, служки.
— О, так у тебя и видоков-свидетелей-то нет! — невольно рассмеялся Бутурлин. — Думаю, выпустят тебя скоро… И ты, Иван, вот что… Как выпустят, сразу людишек моих найди. Они на Романецкой ошиваться должны бы, на постоялом дворе… Я вот им записочку накалякаю, так ты передай… Па-анимаешь!
— Ага, — улыбнувшись, художник согласно кивнул. — Коли все по-твоему сладится, коли выйду отсель… Так обязательно передам, не сомневайся. Где, говоришь, людишек твоих сыскати?
— Что? А! На Романецкой, ага…
Что-то нужно было написать, что-то придумать. Да так, чтоб никто ничего не понял — только слуги верные, Ленька с Игнаткою! Как бы так… А вот как! Чтоб сделали, как после озерка… Именно так и написать! Да, а как еще-то?

Никита Петрович оказался прав: сокамерника отпустили уже на следующее утро. Вывели из подвала, перекрестя — обратно богомаз Иван Шомушский уже не вернулся. Скорее всего, получил по указанию игумена плетей, а то и просто отделался епитимьей — сто поклонов на ночь да триста раз прочесть «Отче наш». Так что с художником нынче все оказалось в порядке… как и с порученным ему делом — запискою. По крайней мере, лоцман сильно на это надеялся, тем более что и его прошение удовлетворили, о чем тогда же, утром, торжественно объявил монастырский служитель:
— Принята твоя просьбишка. Волею своею да Господа, игумен, отче Иосиф, заменил те повешенье на отрубление головы!
— От славно-то! Век буду Бога молить… Точнее, уже не век, но…
— Приговор будет приведен в исполнение воинским палачом…
— Хм…
— Завтра в обед, на главной площади! Радуйся, человече. И молись!
— Господи…
Едва дверь темницы захлопнулась, узник без сил сел на солому. Вот так-то! Значит, завтра, в обед… И что делать? Может… Не-ет, отхожее место — здесь же, в подвале — выводят, но уж не выберешься никак. Оставалось и впрямь — молиться да надеяться на художника Ивана, на верных своих людей, а еще — на удачу. И это, последнее, наверное, сейчас было для Бутурлина главным.

* * *

На главной площади богоспасаемого тихвинского посада, как раз напротив колокольни, у торговых рядов и лавок, сколотили деревянный помост. Не шибко высокий, но и не очень низкий — обычному человеку по грудь, — он белел посреди собравшейся толпы, словно корабль в бурном волнующемся море. Запах свежей сосновой смолы шибал в нос, пьянил не хуже браги. Ярко сияло солнце. Три черные тени волнорезами пролегли в толпе: от шатровой Спасо-Преображенской церкви, от пятиглавой церкви Святого Никиты епископа, от колокольни. Располагавшаяся рядом таможенная изба — важня — была приземистой и особой тени не давала.
На помост уже выставили плаху с воткнутым в нее топором, массивным и тяжелым, чуть поодаль от плахи громоздилась перекладина с тремя прилаженными петельками из пеньки.
— Добрая пенька, — подняв голову, одобрительно молвил Бутурлин. — Такая и на морской корабль пойдет. На такелаж, да.
— Нас самих сейчас — на такелаж, — разбойник Петруша Волк, здоровенный малый с широченными плечищами и открытым, совершенно дружелюбным лицом, потряс светлой кучерявой бородкой и ухмыльнулся. — Как паруса — развесят.
— Ой, можно подумать, ты морской корабль видел! — входя на эшафот, презрительно хмыкнул лоцман. — Небось, всю жизнь по окрестным лесам шакалил. Раз уж — волк.
— Шалил, бывало, и в лесах, — встав чуть позади, вполголоса бросил тать. — Одначе не всегда. Бывало, и на морях хаживал.
— На морях, — Никита Петрович, передразнивая, щелкнул языком. — Ну и чем брамсель от марселя отличается?
— Брамсель — парус на брам-стеньге, сверху, — неожиданно улыбнулся разбойник. — Как раз над марселем.
— Однако! — лоцман удивленно покачал головой. — Видать, ты и впрямь не только в лесах шарился. Ловкий. Правда — попался.
— Так и ты попался, мил человек! — засмеялся Петруша. — Сейчас все мы в петельках задергаемся.
— Вот уж нет! — возражая, Бутурлин резко тряхнул шевелюрой, так резко, что на него обернулась вся стража. — Кто-то — в петельках, а кое-кто — под топор.
Горделиво кивнув на плаху, молодой человек улыбнулся и с самым беспечным видом принялся наблюдать за приготовлением к казни. Нынче казнили четверых, трех лесных лиходеев-татей — вешали, а Никите Петровичу должны были отрубить голову. Кстати, по его же просьбе.
Соратнички Петруши Волка по вольной разбойной жизни выглядели куда менее импозантнее своего атамана, однако дел натворили не меньше — оттого-то их и вешали. Не рвали ноздри, не ссылали на каторгу — вешали, казнили, лишали жизни. Впрочем, особой крови, наверное, на сией шайке все ж таки не было, поскольку тогда б применили куда более устрашающую казнь, к примеру, колесовали или четвертовали. А так… Всего-то в петлю сунуть — делов!
Двое разбойничьих парней — один лопоухий, тощий, лет двадцати, второй — чуть постарше, но тоже не дородный, сутулый — молча подставили шеи следом за своим атаманом. Тот напоследок улыбнулся — прямо из петли, выкрикнул:
— Ну, православные! Не поминайте лихом.
Ловким ударом ноги палач тут же выбил скамейку из-под ног приговоренных к казни. Лопоухий с сутулым живенько закачались в петельках — любо-дорого посмотреть! Пахнуло дерьмом и мочою, портки повешенных вмиг сделались мокрыми — организм, прощаясь с жизнью, избавлялся от всего лишнего. Вот так… потому и смерть — позорна. В собственном-то дерьме!
Двое лесных татей уже болтались в петле, а вот с третьим, с атаманом, вышла заминка. Петелечка-то оказалась хлипкой, оборвалась — и бедолага рухнул на помост, едва не проломив доски.
— Ох славно-то! Вверх-вниз, — громко захохотал упавший. — Как на качелях!
Толпившийся у помоста народ шутку заценил — засмеялся. Что уж поделать, любят людишки разных проходимцев да ухарей! Вот как Петрушу Волка. Злодей — клейма ставить негде, а вот поди ж ты, напоследок развеселил.
Однако ж самое-то веселье, как оказалось, только еще начиналось! Помощники палача быстренько приварганили новую петельку, подтянули, испробовали — вроде крепка, должна б выдержать…
А вот не выдержала! Лопнула, зараза! Это вот второй-то раз.
— Кому повешену быть, тот не утонет, — на этот раз Бутурлин тоже пошутил, только как-то невпопад. — Нет, наоборот я хотел сказать-то, — тут же поправился лоцман.
Да все в толпе поняли уже, засмеялись. Где-то позади, за помостом, нервно заржала лошадь. Никита Петрович напрягся, прислушался… ага-а-а… На губах его заиграла улыбка — казалось, с чего бы?
Казнь продолжалась. Третий раз петельку приладили… Вдев туда голову, Петруша Волк ухмыльнулся и весело подмигнул людишкам:
— Видать, не особо меня черти-то заждались! Сковородку не приготовили.
Оп! Выбил палач скамеечку…
И снова народ грянул в хохот!
Не-ет, на этот раз веревка-то не подвела, подвела перекладина. Сломалась, зараза, с треском! Р-раз — и напополам.
Тут уж спохватился судейский, тот, что распоряжался казнью. Сделав знак палачу, соскочил с помоста вниз, пошептался с архиереем, со служками. Покивал и, с важностью, не торопясь, поднялся на помост обратно. Подошел к самому краю, откашлялся:
— Ну, раз уж тако вышло… Вы все, православные, видели. Господь знак дает!
— Ослобоняйте! — послышались крики. — Пущай так кается.
— Коли уж смертушка не принимает…
— Заклеймить да ноздри рвати!
— На каторгу его, на каторгу! Эвон, какой здоровяк. Ровно твой боярин.
Судейский снова откашлялся, уже громче. Дождался, когда стихнет толпа, ножку в сапожок зелена сафьяна обутую вперед выставил, руки за кушак заложил:
— Оставляем его покуда к покаянию… а уж на третью седмицу — казним. Повесим аль колесуем — как Бог даст.
Недоповешенный разбойник сошел с помоста под приветственные крики собравшихся. Татя тут же схватили и, заковав в железа, бросили в телегу…
— Не увозите, братцы! — дернулся, возрыдал Петруша. — Дайте казнь досмотреть. Никогда отрубания головы близко не видел!
— Пущай посмотрит! — закричали в толпе.
Взглянув на архиерея, судейский пожал плечами и махнул рукой:
— Мне-то чего? Пущай.
Между тем Никита Петрович не терял времени даром. Разминал, как мог, затекшие руки. А, как подвели к плахе, попросил снять цепи, бросил в толпу с надрывом:
— Позвольте же, православные, перекреститься в последний раз. Нешто, как нехристь, умру, окаянный?
— Перекрестись, дозволяем, — тут подошел и священник, еще у узилище отпустивший приговоренному все грехи. Славный такой старичок с сивой бородкой. Глянул на судейского с укоризной:
— Ну, железа-то с него снимите, ага. Чай, никуда не денется.
Взбежал на помост кузнец с переносной наковаленкой. Тюкнул раз, тюкнул два — звякнув, упали цепи.
— От и добро, — растирая запястья, ухмыльнулся Никита. — От и славненько.
Повернулся к рядом стоявшему палачу — и с маху кулаком в ухо — оп! Палач, не говоря худого слова, рухнул с помоста в толпу. Пока летел еще, Бутурлин успел зарядить и судейскому, и тому из помощников ката, кто опомнился, подскочил… Хотя опомнились-то они все поздновато!
Ах, Никита Петрович — любо-дорого посмотреть! Сунул кулаком раз, сунул два… Потом — за помост прыгнул… Как раз там и лошадь заржала оседланная. Не пойми, как и оказалась… Никитушка с помоста — прямо в седло. Да — коня на дыбы, да с посвистом — прочь! Только его и видели.
— На Романиху, на Романиху поскакал!
— Не! На Фишову гору!
Толпа зашлась в восторге! Еще бы — теперь будет, что долгими зимними вечерами вспоминать. Стражники, монахи, судейские — все бестолково забегали, засуетились. Правду сказать — такой наглости от приговоренного к казни не ожидал никто!
Первым опомнился архиерей. Привстал с вынесенного к помосту креслица, погрозил посохом:
— Эт-то что тут деется-то, а?! Это у вас шильники с казни сбегают, ага?!
— Не у нас, а у вас, — кто-то в толпе бросил.
Архиерей еще больше разозлился, длинная седая борода его растрепалась, очи метали молнии:
— Ах вы ж…
Концом посоха он долбанул прямом по темечку подвернувшегося под руку палача… вот уж не повезло бедолаге! Да и вообще, с самого начала не задалась казнь.

* * *

Сладилось все! Получилось. Все, как задумывал. Побег внаглую, на рывок. А как иначе? Из узилища-то не убежишь, да и времени уже не оставалось на подготовку. Пришлось — вот так. Самые нахальные идеи, придуманные вот так, от безысходности, иногда срабатывают. Как вот сейчас…
Никита Петрович подогнал лошадь и, следом за скачущим впереди Игнаткою, резко свернул к реке. Оба — господин и холоп спешились, отдышались. Место, куда они прискакали, выглядело глухим и безлюдным. Река здесь делала петлю, и весь мысок густо зарос ивою и вербой, на отмели же шумел на ветру камыш.
Именно там, в камышах, вдруг показалась приземистая долбленая лодочка — ройка, с противовесом из бревна. На корме управлялся с веслом верный слуга Ленька! Рыжие волосы его намокли от брызг и блестели, в глазах сверкал молодой задор.
Едва лодка ткнулась носом в песок, Ленька выскочил на берег и, пригладив вихры, поклонился:
— Здрав будь, господине!
— И тебе не хворать, — беглец до чего расчувствовался, что даже обнял холопа, отчего тот потупился и покраснел. Такая-то хозяйская ласка — не каженный день!
Прослезясь, лоцман вытер глаза:
— Эх, парни, парни… Все верно сладили! Без вас бы… эх… Значит, добрался до вас богомаз!
— Иван-то? Человек добрый, — ребята добродушно переглянулись. — Все на путь истинный нас наставлял. Про красоту говорил, про добро.
— Про красоту — это он может!
Усмехнувшись, Никита Петрович похлопал парней по плечам и кивнул на челнок:
— Лодку украли небось?
— Не-е! — хмыкнув, перекрестился рыжий. — Купили, ага. Коняшек наших пришлось продать…
Бутурлин оглянулся на лошадей:
— То-то я и вижу.
— А этих Ваське-цыгану вернуть надо.
— Что еще за цыган? — насторожился беглец. — Откуда?
— Цыган как цыган, — забираясь в ройку, Ленька повел плечом. — Обнакновенный, с Фишовицы. У них там табор. Мы с ним на торжище на лодку сговаривались… ну на лошадок сговорились. Сильно ему пистоль понравился!
— Так вы ему — пистолет… — ахнул Бутурлин.
— Уж да, господине. Отдали, — покивал Игнатко. — Лошадок-то мы, господине, по три рубля продали, за три и ройку взяли. Да и тут еще договорились — с цыганами, чтоб пожить. Ну, вы плывите… А язм отгоню лошадок.
— А не боишься? — усаживаясь в лодку, Никита Петрович взглянул на молодого холопа со всей подобающей строгостью. — Погоня ведь! Ладно, про ройку вряд ли сообразят, а вот коняшку искать будут.
— Так коняшки-то, господине, какие?
— Ну… вороные, ага.
С самой лукавой улыбкой Игнатко подвел лошадь к воде, сорвал камыш да, намочив в воде, провел по лошадиной шее:
— Были коняшки вороные, станут — гнедые. Цыганы — они не то еще умеют.
— Одно слово — тати, — посмеялся и господин. — Конокрады — конокрады и есть. Ну, коли так, поплыли… А тебе — удачки, Игнат!
— И вам… В таборе встретимся.
— В таборе, — щурясь от солнца, Бутурлин задумчиво посмотрел на излучину. — Ну да, ну да. У цыган человека благородного уж точно никто искать не будет. А сами-то цыгане — надежны ли?
На сей простой вопрос слуга ответил честно:
— А кто ж их, батюшко, знает?
Потом немножко помолчал и продолжил, загребая веслом воду:
— Мы ж с ним так… случайно, можно сказать. Немножко переждем и — домой, в Бутурлино! Уж там отсидимся.
— Вот уж там-то нас и достанут, — омыв разгоряченное от недавней схватки лицо, Никита Петрович покачал головою. — Сразу же стрельцов отправят. С приказом на арест. Меня — в железа, а вас… Вас, верно, Хомякин купит.
— Ой, не надо Хомякина! — заплевался слуга. — Он ведь, господине, Игнатку и украл! Да в плети… Да Игнат сам расскажет.
Никита Петрович иронично покривил губы:
— Послушаю с удовольствием. Ежели, конечно, выпадет время.
Между тем Ленька взмок уже. Что и говорить, выгребать одним веслом супротив течения — трудновато. Да еще по пути встретилась пара рыбацких челнов — пришлось оплывать краем, у берега — так, на всякий случай. Хорошо, сенокос еще не начался — хотя и вот-вот уже, травы-то поднялись рослые. Тогда бы уж лодок-то куда больше встретилось — с косарями, с сеном.
Цыгане стояли табором за высоким холмом, верстах в трех выше по течению, на живописной лесной опушке, на краю луга, полного пряных трав и сладкого медвяного клевера. С реки, правда, кибитки не видны были — берег-то крутоват! Однако востроглазые цыганята лодку уже заметили и кому надо — ясно же! — доложили. Не успели беглецы проплыть и треть версты, как к излучине, к старым мосткам уже спустился осанистый седовласый цыган.
Бутурлин наклонился, взял в руку оставшийся пистолет… и ухмыльнулся — у цыгана за шелковым алым поясом поблескивал серебристой рукоятью точно такой же!
— Здравы будьте, добрые люди, — пряча усмешку, первым поздоровался цыган. — Ну, что, удалец-молодец! Хорошего ты хлопотуна судейским задал! Любо-дорого посмотреть.
— А ты видел, что ли? — настороженно бросил беглец.
Седовласый повел плечом:
— Сам нет. А вот Мишка наш, быстроногий, только что прибежал. Рассказал уже. Так вот вам зачем ройка и лошади нужны были! Ловко. Ничего не скажешь — ловко.
Цыган одобрительно рассмеялся и, помогая причалить, ухватился за нос лодки сильной жилистой рукой. Несмотря на обильную седину, этого человека вряд ли бы повернулся язык назвать стариком. Высокий, смуглый, с красивым лицом, он чем-то напоминал Бутурлину древнего библейского волхва или какого-нибудь филистимлянина, волею судьбы перенесенного из жаркой Палестины в северные тихвинские леса. Да и одет цыган был соответственно: белая полотняная рубаха, заправленная в коричневые, крашенные дубовой корой, широкие штаны — шаровары, поверх рубахи — черный, богато расшитый жемчугом жилет, на ногах — суконные обмотки да крепкие кожаные башмаки — поршни.
Звали цыгана Славко и был он в таборе за старшего, как звали сами цыгане — баро. В Европе называли — бароны, хотя никаких баронов у цыган отродясь не было. Впрочем, сами ромалы с этим не спорили, они вообще с чужаками спорить не любили и в жизнь свою никого не пускали. Сами по себе жили, своим укладом. Оттого их и не любили. Ну — и за конокрадство, чего уж.
— Ну, пошли, — когда беглецы выбрались из лодки, гостеприимно пригласил Славко. — Гостями нашим будете. Только молвлю сразу — мы скоро уйдем. На восход солнца пойдем — там нынче трава тучнее, а у нас кони, коровы и прочий скот. Можете и вы с нами — такие вольные молодцы всем нужны!
Цыган щелкнул языком и расхохотался.
— Там поглядим, — поблагодарив за приглашение, уклончиво отозвался Бутурлин.

Цыганские шатры и кибитки раскинулись на высоком берегу Тихвинки, в полсотне саженей от реки. Насколько смог понять подходивший к табору Никита Петрович, все цыгане занимались каким-то делом, никто просто так, праздным, не шатался. Собравшиеся вокруг большого костра женщины готовили пищу, кто-то из них нянчился с маленькими детьми, кто-то прял кудель, здесь же, прямо на улице. Мужчины с хохотом возились у походной кузницы, подростки и дети гнали на выпас лошадок, а кто-то уже и тащил угодившую в сети рыбу.
— Эй, эге-ей! — узрев своих, выскочил из-за орешника Игнатко, прискакал, привел лошадок обратно.
— О, молодец, — засмеялся Славко. — Вовремя. Ну, прошу в мой шатер. Там и перекусим, да выпьем зелена вина!
Цыганская пища оказалась весьма простой, но обильной. Большие куски говядины, зажаренные на костре до черноты, резали ножом, Также подали жаренные на открытом огне кишки и печень, обильно сдобренные свежим зеленым луком, овощей вот, правда, не было — не сезон, зато притащили жареных ежей! Блюдо сие почиталось за праздничное, и Славко-баро зацокал языком, призывая гостя отведать. Строго по ранжиру, в шатер хозяина табора был допущен лишь господин, а не слуги. Ленька с Игнаткой угощались на улице, у костра.
В шатре же шла степенная беседа. Цыганский старшой расспрашивал гостя о жизни, о том, что тот умеет, с чего живет. Бутурлин, не скрывая, рассказывал все, как есть — и о поместье своем, и лоцманском деле.
— Значит, говоришь, война будет? — пригубив вино из серебряного кубка, по виду старинного и очень дорогого, озабоченно осведомился цыган.
— Будет, — Никита Петрович кивнул и потеребил бородку. — Коль уж сам воевода здесь! Видал же войско.
— Да видал, — скривился, словно от зубной боли, баро. — Это плохо, что война. Нам, ромалам, от того одно разорение. А с кем воевать собрались?
— Со свеями, — пояснив, Бутурлин потянулся к бокалу. — За тебя, Славко! За табор твой.
Склонив голову, старый цыган приложил левую руку к сердцу. Выпили.
— В таборе осталось мало мужчин, — чуть помолчав, признался Славко. — Мало воинов. А вас трое — и каких! Если проводите нас на восток — буду рад. И никто вас с таборе не сыщет. Никакие судейские!
— А ваши мужчины…
— Мы шли через Литву.
— Понятно.
— А здесь, под Тихвином, говорят, много лихих людей, — цыган снова подал голос.
— Много, — согласился беглец. — Как и везде, где есть торговые пути, купцы и прочий зажиточный люд. Так ты разрешишь нам переждать?
— Да. Но мы скоро уходим. Через пару-тройку дней.
Бутурлин ничего не сказал. Задумался. Уходить с цыганами черт-те куда он вовсе не собирался. Уж в таком разе можно было бы податься в Ниен… Точнее сказать, в Спасское — русское, рядом, село. Там бы и отсиделся… до прихода рати воеводы Потемкина! Вот именно — до прихода.
Оправдаться надо — вот что! Да сладить все честь по чести — по суду. В противном случае придется век от своих же прятаться, скрываться, ровно какому-нибудь вору да шпыню ненадобному. Нехорошо так, не надобно. А что надобно? А на Хомякина, злодея, накопать всякой скверны! Это ж с его подачи все… Накопать — да челобитную! И не одну — несколько. В Разрядный приказ. В Поместный. В приказ Тайных дел — тоже можно, мало ли — Хомякин — свейский шпион? А еще — игумену, отцу Иосифу, архимандриту. И, может быть, даже самому государю!
Значит, баро сказал — через пар-тройку дней. Два дня еще есть. Собрать сведения для челобитной — да на Хомякина чего худого — побольше. Чтоб не сидел, руцы довольнехонько потирая, чтоб заерзал, чтоб оправдывался! Два дня… маловато — но уж сколько есть. Правда, это ежели до того момента монастырские в табор не сунутся. Вдруг да явятся искать беглецов? А запросто! Правда, Славко чужих в табор не пустит. Да и беглецам спрятаться — есть где. Лес кругом. Река, заводи. Все не прочешешь.
— Ну, отдыхайте пока, — закончив трапезу, цыган сытно рыгнул и погладил живот. — Шатер вам дадим… поставили уже. Живите. Однако, извини, в нашу жизнь не лезьте и по табору зря не шатайтеся.
— Добро, — согласно кивнув, поднялся Бутурлин. — Благодарствую за хлеб-соль, за то, что спрятали.
— Ничего. Отработаете! — баро широко улыбнулся, показав крепкие белые зубы. — Умелые воины нам сейчас нужны… Да! На реку не ходите — мало ли. Тут, недалеко, ручей есть.

Верных своих слуг Никита Петрович обнаружил на окраине табора, у недавно разбитого шатра — небольшого, с заплатками, но внутри вполне себе уютного. Вместо ложа постлали лапника и свежего сена, накрыли полотном — живите.
— Ой, господине! — обрадованно протянул Ленька. — Вот-то отоспимся нынче! Отдохнем.
— Пойдем-ка сперва прогуляемся. Где-то тут, говорят, ручей…
— Да мы знаем!
— Знают они…
Кинув в шатер кафтан — жарко, Бутурлин строго глянул на холопов. Ишь, расслабились! Отоспаться им.
— На том свете отоспимся. А ныне — обговорить все надобно, — лоцман пригладил бороду и, оглянувшись по сторонам, понизил голос: — В шатре-то стеночки худоваты, тонки. А лишних ушей здесь, сами видите, сколько.
Сверкающее рыжее солнышко уже клонилось к закату, прячась за стройными вершинами сосен. Вкусно пахло разогретой смолою и можжевельником. Порывы теплого ветерка приносили с собой пряный запах трав, в кусточках и на полянах вовсю пели-перекликались птицы, где-то рядом деловито жужжал шмель, проносились под ногами путников синекрылые стремительные стрекозы.
Шумел травою чудесный, раскинувшийся в междулесье луг, и каких только цветов там не росло! Желтые лютики — словно кто-то взял большую корзину, да и сыпал горстями — золотом — сыпал и сыпал… Белели повсюду ромашки, сыпались, рвались в полет невесомые шарики одуванчиков, синели в траве колокольчики и васильки, прятались меж подорожником и пастушьей сумкой трехцветные луговые фиалки.
Дальше, за перелеском, виднелись засеянные рожью поля — туда беглецы не пошли, там уже были люди, тихвинские, из деревни Фишовицы.
— А вон и ручей, — указал рукой Игнатко.
— Вижу, что ручей, — Никита Петрович усмехнулся и, сняв висевший здесь же, на сучке старой рябины, берестяной туес, зачерпнул студеной водицы да принялся пить всласть.
Напившись, протянул туес холопам:
— Пейте! А ты, Игнат, рассказывай… Как там и что. Кое-что я уже от Леньки слыхал…
— Добро, господине…
Передав туес Леньке, Игнат пригладил растрепанную шевелюру и невольно скривил губы — спина-то еще болела, ага.
— Значится, одно так все вышло…
Отрок закончил свою историю уже на обратном пути, на узкой тропинке, вьющейся среди медвяных трав и уходящей через табор к реке. Бутурлин слушал внимательно, даже кое-что переспрашивал, уточнял.
— Так, говоришь, дева?
— Ага. Она меня и спасла. Настеной звать… Челядинка тамошняя или обельная холопка.
— Хм, интересно… С чего б ей тебе помогать?
— Сам, господине, не ведаю, — потупился отрок. — Может, глянулся ей… А может, просто — добрая душа.
Никита Петрович хмыкнул:
— Видали мы таких добрых душ! Ты вот что, Игнат… Надо бы тебе с девой этой снова встретиться… как-нибудь невзначай. Раз уж, говоришь, глянулся…
— Так… встретиться бы можно… Да как?
Парнишка озадаченно почесал затылок.
— Тут дело не в том — как, — наставительно заметил лоцман. — Главное — зачем.
— И зачем? — Игнатко сглотнул слюну. Видать, и ему понравилась девка, хотелось вдругорядь увидеться.
— А вот зачем — слушай, — понизив голос, Бутурлин оглянулся по сторонам. Так, на всякий случай. — Выспросишь у нее ровно бы так, невзначай, обо всем. Говоришь, строг боярин-то?
— Ой, господине! — вздрогнув, передернул плечами отрок. — Не то слово — строг. Жесток, собака, лют! Всех людишек своих вот так, в кулаке держит. Чуть что — в плети. Да сам бьет, от души.
— М-да-а, — Никита Петрович задумчиво покусал губу. — Не боярин, а прямо какой-то деспот.
— Кто, господине? — непонимающе переглянулись холопы.
— Деспот, — охотно пояснил господин. — Так в книгах да в Писании Святом о персиянах древних пишут, об Ассирии, Вавилоне. Цари там такие у них. Жесткие — ужас!
Игнатко дернул ресницами:
— Вот и Хомякин жесток. Верно ты, господине, сказал — деспот!
— Значится, он девчонку ту тоже бил, — сворачивая к лесу, продолжал беседу Бутурлин.
— Да бил. Она говорила.
— Ага! — Никита Петрович азартно махнул рукой. — Вот и пусть побольше о боярине своем жестокосердном расскажет. А самое главное — выспроси…

Ранним росным утречком холопы взяли ройку да отправились на посад, к хомякинской усадьбе. Игнатко — ясно, зачем, а Ленька — для подмоги. Так, на всякий случай — мало ли что. Бутурлин лично проводил своих людей — к явному неудовольствию Славко.
— Ой, схватят их! Ой, схватят.
— Да кому их хватать? — усевшись на мостках, усмехнулся лоцман. — Кто их на посаде знает-то? Из монастырских — так и вообще никто. А мне зелья порохового прикупить надобно. Да и — какую-никакую — сабельку.
Баро покивал:
— Ну, сабельку бы мы тебе дали. А вот зелье — да.
— Вот и я о том.
Как бы то ни было, а цыган больше не приставал с расспросами, да и вообще, в таборе было не до беглецов. Ромалы деятельно готовились к уходу — перековывали лошадей, смазывали дегтем тележные оси, а кое-кто уже даже разобрал кибитки, явно собираясь провести последние ночи под открытым небом.

Холопы явились к обеду. Приплыли на ройке. Рыжий Ленька что-то весело насвистывал, а Игнат молчал, но светился ликом, словно новая, в золотом окладе, икона.
— Виделись с девкой, — тут же доложил рыжий. — Игнатку она узнала, обрадовалась. Как раз на торг шла. Он ее и провожал… а я — поодаль. Ищут нас, господине. Погоню воинскую снарядили. Говорят — целый отряд стрельцов.
— Целый отряд, говоришь? — изумился Никита Петрович. — О как нас воевода с игуменом ценят! Славно, славно… Так! Давай теперь, Игнат, ты.
Отрок доложил несколько смущенно, но в целом вполне уверенно и понятно. Да, встретились, потом он проводил Настю почти до самой усадьбы. Миловались? Да, поцеловались на углу разочек. Как раз о боярине и разговаривали. Настена жаловалась да обзывала хозяина своего всяческими «непотребны словесы».
— Как раз вчера он ее высечь велел! — шмыгнув носом, поведал Игнат.
— Высечь велел? — Бутурлин насторожился. — Он что же, в вотчину-то свою дальнюю не поехал?
— Настена сказывала, поехал. Да зачем-то вернулся с полпути. Никто и не ждал!
— Представляю себе его возвращение, — философски заметил Никита Петрович. — Тем более — столь внезапное. Что еще Настена твоя сказывала?
— Ничо, — парнишка помялся и, опустив очи долу, признался: — К вечеру на ближний луг звала.
— Вот! — хлопнул в ладоши Бутурлин. — Пойдешь! Выспроси-ка про хомякинскую казну — с чего пополняется? С чего там, на усадьбе, живут, окромя работы-заботы крестьянской?
— Вызнаю, господине… — отрок согласно кинул и, сглотнув слюну, тяжко вздохнул. — Хорошая девица эта Настена. Добрая. Ей бы бежать… одначе — опасно! К нам на усадьбу — враз сыщут… А на войну ей невмочно.

Игнатко вернулся ночью, поздненько, тут же и доложил:
— Новость важная, господине! Завтра вечерком хомякинские медь свейскую будут перевозить. С барки. Настена сказала.
— Ага! — сам недавний контрабандист, Никита Петрович быстро смекнул, что к чему, и сразу же уточнил: — Значит, медь та, как я себе мыслю, избу таможенную вовсе не проходила.
— Не проходила, — согласно кивнул парнишка. — Настена так и сказала. Вызнала всё!
— Да уж, — хмыкнув, Бутурлин покачал головой. — Вот ведь, есть же такие холопки неверные. Правда, ежели боярин — деспот… То зачем такому верной рабой быть? Так! К обеду быть готовыми. Отправляемся! Игнат… дева твоя сказала, что за барка-то?
— «Северная звезда». Хозяин — Никифор Сомов. У него еще артель…
— Знаю я Сомова. Тот еще шпынь! То людишкам своим не заплатит, то еще что… Ладно! Собирайтесь. Значит, говоришь, «Северная звезда»?

* * *

В светлом ночном небе серебрилась луна, отбрасывая жемчужную дорожку в спокойных водах реки. Кругом стояла мертвая тишь, лишь слегка покачивались камыши и коричневые бутончики рогоза бились о низкий борт барки.
Позади, со стороны посада, вдруг донеслось лошадиное ржание!
— Едут, — прячась в зарослях вербы, азартно прошептал лоцман. — Ленька, давай к важне. Буди таможенников! Игнатко, готовь пистоль.
— Уже готов, господине.
— Ну, и славненько, ну и с Богом, ага…
Не солгала, значит, Настена! Не солгала.
Рыжий тут же исчез, растворяясь в трепетно-белесой ночи, Бутурлин с Игнаткою затаили дыхание. Снова послышалось лошадиное ржание — на этот раз совсем рядом. И вот уже выехали к пристани возы, запряженные крепкими конями. Сейчас… сейчас перегружать будут. Сейчас…
— Господине… там сзади кто-то! — вдруг обернулся Игнат.
— Сзади?
Ни господин, ни слуга среагировать не успели. И позади, и впереди, у барки, со всех сторон вдруг вспыхнули факелы, порвав мирную белую ночь в огненные оранжевые клочья! Повсюду — со всех сторон — вдруг появились оружные люди! Целое воинство. Угрожающе щетинились копья, тускло поблескивали пищальные стволы, оранжевые сполохи отражались в доспехах и шлемах.
Гляди-ко… Не одни простые ратники здесь. Еще и…
— Вон они здесь, в вербе, прячутся, — послышался чей-то ехидный, смутно знакомый голос.
Хомякин!
— Больше, князюшко, негде. Прикажи взять!
Князюшко?
Никита Петрович вытащил саблю, шепнул:
— Будем прорываться, Игнат. По моей команде — пали… Желательно — в доспешных… Готов?
— Готов, господине!
— Ну, тогда — с богом!
Бутурлин усмехнулся: вышло тогда внаглую — получится и сейчас. Почему бы и нет-то? Главное, спокойно все… и без мандража, без страха… Натиск и быстрота — в этом залог победы!
Кто-то вдруг ломанулся на лошади прямо через кусты! Сверкнули доспехи. Игнатко злорадно поднял пистоль, прицелился…
— Я — князь воевода Потемкин! — прозвучал вдруг звучный голос.
— Постой… — Никита Петрович придержал верного холопа за руку.
— Ежели ты — Никита Петров сын Бутурлин, служилый человек и помещик — покажись! — между тем все так же звучно продолжал князь. — Ничего тебе худого не будет. Ты мне нужен, Никита! Не для казни, для службы воинской. Но скажу — службишка та не простая, опасная.
Услышав такие слова, Никита Петрович чуток подумал… да вышел и, пряча усмешку, степенно поклонился воеводе:
— Ну, здрав будь, князь Петр Иванович!
— И ты будь здрав, Никита. Почто своеволишь-то? Пошли-ка в палаты мои. Поговорим, ага.

Глава 5

С воеводой проговорили до утра. Князь Петр Иванович вроде как и вовсе не собирался ложиться, и выглядел в сей неурочный час вполне бодро. Широкая, окладистая борода его, истинно княжеская, местами тронутая серебристыми прядями, словно бы олицетворяла всю значимость государственной власти, всю старину и вызываемое нешуточное почтение к старинным родам.
Потемкин велел возжечь свечи, и трепетное желтое пламя мягкими сполохами играло на золотой парче княжеской ферязи. Такая же парчовая, подбитая драгоценным соболем, шапка с венцом с жемчугами венчала голову воеводы, породистые густые усы были тщательно расчесаны, темно-серые глаза из-под больших широких бровей смотрели на собеседника строго, но без особого гнева.
— Ты садись, Никита, не стой, — сняв шапку, кою тут же забрал неслышно подскочивший слуга, Петр Иванович скинул и ферязь и так вот, по-простецки, в кафтане, уселся в резное креслице, жалобно скрипнувшее под дородной фигурой боярина.
— Невместно мне, князюшко, при вас сидети…
— Говорю — садись!
Князь повысил голос, и молодой человек осторожно присел на край лавки.
— Ты воеводе Андрею Васильевичу Бутурлину, чай, не родич? — Потемкин прищурился, положив на стол холеные руки, унизанные драгоценными перстнями и кольцами.
— Да-альний-предальний, — потупившись, признался лоцман. — Они с нами не знаются. Худородные мы.
— Ничего! И худородные могут в князья выбиться, — Петр Иванович усмехнулся, пригладив роскошные усы и бороду — живое воплощение принятых на Руси порядков. Глянешь — вроде дундук дундуком… Ан, не тут-то было! Никита Петрович знал Потемкина как умелого и опытного воеводу, человека умного и дельного. Такой зря кричать да местничать — древностью рода кичиться — не станет.
Вот и князь не кричал, не гневался…
— Вижу, молодец ты ловкий… Ниен добре ведаешь?
— Добре, княже. Я ж в лоцманском деле… Не раз в Ниен хаживал. Да и в Стекольны тоже.
— Sagst du Schwedisch oder Deutsch? — неожиданно спросил воевода.
Бутурлин невольно вздрогнул: вот уж не знал, что Потемкин знает чужие языки! При всем уважении…
— Ich spreche Schwedisch, Deutsch, und ich spreche Englisc, - быстро ответил молодой человек.
Воевода одобрительно тряхнул бородою:
— Такой-то мне и нужен! Знающий. Ну, каков ты молодец — я уж ведаю… — в голосе воеводы, до того вполне обычном и даже в чем-то мягком, вдруг прорезалась сталь. — За все, что натворил ты — сам знаешь, что положено! Так ведь?
— Так, княже… Да не так! — сверкнув глазами, Никита порывисто вскочил на ноги. — Ежели боярина Хомякина слушать, то да — страшней меня разбойника да лиходея нету! А ежели разобраться по чести…
— Разберемся, — с неожиданным спокойствием вдруг пообещал Потемкин. — Только сперва кое-что для государства российского сделаешь!
Молодой человек закусил губу, силясь унять охватившее его волнение, накатившее внезапно, словно холодная злая волна на мягкий песчаный берег:
— Я… я, княже, за-ради государя да Отечества на все готов!
— А я и не сомневался. Сомневался б — так ты посейчас здесь не стоял, — хмыкнув, воевода властно махнул рукою. — Ты садись, садись, Никита. В ногах правды нет.
— Да я ж, князь…
— Садись, дурная голова! — тряхнув бородой, прикрикнул Потемкин. — Садись. Молчи. И слушай…
Петр Иванович говорил долго и умно, многое из сказанного Бутурлин уже и так знал, но больше — догадывался, и теперь вот был рад услышать от государственного человека, волею царя Алексея Михайловича облеченного нешуточной властью — так сказать, услышать из первых уст.
Начал Потемкин со Столбовского договора, с признания захвата Швецией крепостей Корела и Нотебург и превращения Балтийского — «Варяжского» — моря во внутреннее шведское озеро.
— Понимаешь, Никита, крепко приглядывать за свеями мы более не можем. Ну, никак! Да и торговлишка наша северная… сам знаешь — в чужих руцех. Копорье да Ивангород нынче — тоже под свеями. В случае чего — Псков да Новгород обороним ли? Сильны шведы, сильны!
Тут воевода припомнил недавнее отречение от престола королевы Кристины. Нынче на шведский престол сел Карл Густав, король молодой да ранний, гремевший оружием и в Польше, и по всей Балтике, и ратных своих устремлений отнюдь не скрывавший. В богоспасаемом же царствии Российском тоже спокойствия не было и в помине! Еще толком от Смуты не оправились, как уже — Соляной бунт. Бунтовали в Москве супротив задранных цен на соль, бунтовали столь славно, что едва Кремль не снесли напрочь, вместе с царем и боярами. Еще Никон, патриарх, церковную реформу затеял — многие были против, многие.
Хоть и так — а воевать надо было, это все понимали…
Основные силы царь Алексей Михайлович двинул на Ригу, надеясь на морскую помощь союзных датчан… которые помогать нынче как-то не очень спешили. На Юрьев (Дерпт) отправилась рать воеводы Алексея Никитича Трубецкого…
— Ну а мы, Никитушка, ударим здесь, в Ингрии. На Ниен! Оттого к тебе и задачи — слушай внимательно да на ус мотай.
А Никита Петрович и так слушал, да на ус мотал! Куда уж внимательнее-то? Коль от этого нынче вся жизнь зависела. Впрочем, не только нынче — но и в ближайшем будущем. Ежели, конечно, получится до него дожить.

— Ну, вот так, Никита… — закончив речь, воевода развел руками. — Корабли уж сам захватишь. И людей найдешь. А баркас мы тебе дадим… или так, посуху доберешься?
— Посуху, — подумав, кивнул Бутурлин. — Свеи, ясно, про войско наше проведали. Всех подозрительных проверять будут. А на суше — легче уйти. Шмыгнули в лес — и нет нас.
— Нас? — князь вскинул глаза.
— Людишек с собой верных возьму. Коли, княже, дозволите.
— Да бери… Смотрите только раньше времени не попадитесь.
— И мне б еще лошадей…
— Дам все, что надо… Не думай. Еще и слова тайные к верным нашим людям в Спасском селе дам. Нарва, она же Везенберг, Рига, Ревель. Запомнил?
— Запомнил… И вот еще, батюшка-воевода… Человечек тут один в остроге сидит… — вдруг вспомнил Никита. — Казни дожидается…
Потемкин насупился, побарабанив по столу тонкими, унизанными драгоценными перстнями пальцами.
— Кто таков? Вор, лиходей, разбойник?
— Еще и пират… — мягко улыбнулся лоцман. — Зовут — Петруша Волк…
— Петруша Волк?! Это не тот ли… — воевода резко оборвал готовый вырваться гнев. Усмехнулся: — Пират, говоришь? Точно ли? Откуда в глуши здешней пираты?
— Я проверял — паруса знает и в такелаже не путается.
— Ну, пусть будет… — Петр Иванович покивал и ухмыльнулся в бороду. — Разбойники да пираты… пущай все матушке России послужат! Нынче уж время такое, военное… Хотя — а когда другое бывало?

* * *

Вся компания отправилась в путь рано утречком, еще до того, как первые лучи солнца стали золотить высокие вершины елей, угрюмо корявившихся по обе стороны широкого, хорошо наезженного тракта, ведущего к Неве-реке, к крепости Орешек, и дальше — через перевоз — к Ниену.
Впереди, на гнедом жеребце с красной попоною, ехал Никита Петрович, одетый как средней руки купец. Коричневый суконный кафтан, крашенный луковой шелухой, такого же цвета шапка, узорчатые сапоги. На поясе — объемистый кошель и сабля — для самозащиты, на торговом-то пути, да еще в чужедальней сторонке, всякое случиться может.
Одетый почти точно так же Петруша Волк — бывший лиходей и пират — почтительно держался чуть поодаль, как и положено приказчику. Только лошадь у него была не гнедая, а серой, мышиной, масти.
Еще два таких же мышиных конька тащили большую телегу, в которой сидело двое слуг — Игнатко с Ленькой. Правили лошадьми да присматривали за надежно укрытым рогожкою грузом. Везли «уклад» — хорошо прокованные железные крицы, пользовавшиеся спросом в Ниене. Запряженные в телегу лошадки от груза особо не надрывались — дорога-то была хорошей, наезженной, да и местность кругом безо всяких тебе подъемов и спусков — ровная, как стол.
Впереди — в полсотне саженей — и примерно на таком же расстоянии позади, тоже продвигались караваны тихвинских, вологодских да устюженских купцов, особо промеж собой не общавшихся, но державшихся вместе, чтоб, в случае чего, друг другу помочь.
Расстилавшаяся вокруг местность казалась бы весьма дикой и безлюдной, если б не встречные и попутные телеги, всадники, путники. Крестьяне везли на телегах и санях-волокушах свежее высохшее сено, прошла пешая артель плотников с лучковыми пилами и топорами. Судя по веселому духу и песням — мужички уже где-то хорошо заработали, быть может, в том же Ниене или в Спасском. Заработали, и ныне возвращались на родину — или, наоборот, шли еще куда-то на заработки.

Эй, дуда-дудари,
Дудари-дударики!

— задорно дергая бородой, зачинал лихой запевала.

Дудари, дудари,
Оп-па!

— дружно подхватила артель.
Хорошая была песня, веселая. Жаль, плотники быстро скрылись из виду, затихла и песня…
Обгоняя, проскакали всадники в зеленых кафтанах — верно, спешили куда-то по важному делу. А вот попались навстречу крестьянские девушки с косами. Как видно, шли на сенокос, да не просто шли — пели песни:

Сиди-сиди, Яша, под калиновым кустом!
Кушай, кушай, Яша, орешки каленые…

Одна из девушек вдруг напомнила Бутурлину незабвенную Аннушку Шнайдер, о которой, честно сказать, он как-то и думать забыл в последнее время. А ведь когда-то любил! Впрочем, почему же — когда-то?
Ах, эти голубые очи! Эти ресницы, трепетные и пушистые, эти золотистые локоны, пухленькие губки и премиленький, слегка вздернутый, носик… Как вот у этой премиленькой юной крестьянки, той, что так задорно пела сейчас…

Сиди-сиди, Яша!
Кушай-кушай, Яша…

Затихла и эта песня. Ушла, растаяла, всколыхнув дремавшие в душе Никиты Петровича чувства. Ах, Аннушка, Анна… Увезли тебя в Ригу, увезли… Может, нужно было плюнуть на все да броситься за ней следом? Она ведь еще не чужая жена, просто помолвлена…
Броситься. Плюнуть… На родину плюнуть, на людей, от помещика своего зависящих. Пусть с ними Хомякин что хочешь делает — выходит, так? Двадцать шесть лет стукнуло Никите Петровичу, чай, не отрок уже — муж многоопытный. Какая там любовь!
Да еще, признаться, терзала Бутурлина одна недобрая, глубоко запрятанная, мысль — а поедет ли Аннушка с ним? Согласится ли поселиться на усадьбе в далеких непроходимых лесах? Аннушка… Анна Шнайдер — европейски утонченная девушка. Говорит, что любит, но… Одно дело — Ниен или — уж тем более — Рига, и совсем другое — усадьба! Хотя, может быть, на тихвинский посад согласится? Хорошо бы да.
Прихотливо извиваясь, любовные мысли лоцмана перескочили конкретно с Аннушки Шнайдер на вообще всех девушек, коих Никита Петрович знал и даже иногда любил — в плотском значении этого слова. Вспомнилась вдруг — впрочем, отнюдь не вдруг — юная ключница Серафима, голубоглазая красавица с русой косой, чем-то неуловимо похожая на Анну. Нет, Аннушка, конечно, изысканнее… Хотя, ежели Серафиму в немецкое платье одеть — так еще посмотреть! Хитрая девушка Серафима, ох хитрая… и сладкая — ужас!
Вспомнив красотку ключницу, Бутурлин вдруг неожиданно для себя ощутил некое чувство вины, словно бы он что-то сделал не так, поступив в отношении зависящей от него девушки как-то подловато, что ли. Ну да, она сама навязывалась… имея в виду свои собственные, вполне себе корыстные, выгоды. Но тем не менее Серафима — обельная холопка, раба… во всем от Никиты зависящая. И тогда чем он лучше того же Хомякина? И чем Серафима отличается от той же Настены, благодаря которой Бутурлин и угодил в засаду? И винить Настену — сложно… как и Серафиму… Сложная штука жизнь, что уж тут говорить.

Ближе к ночи путники устроили привал. Встали на берегу речки — еще пришлось поискать свободную от других купцов опушку! Тут уже и вологодские встали, и устюжане, и свои, тихвинские. Ловили в реке рыбу да раков, купались, жгли костры, кашеварили.
Выкупался и Никита Петрович. Вернулся, уселся к костру, почерпнул из котла налимьей ушицы.
— Кушай, батюшко, — тряхнув рыжей челкой, улыбнулся верный Ленька. — Еще окуньков напечем на углях. Тут, в речке-то, полным-полно всякой белорыбицы.
Рыбы и впрямь было много, хватало на всех — насытились быстро. Наступала ночь. Как всегда, в июне, не то чтобы слишком стемнело, просто сделалось как-то туманнее. Часть костров погасла, а часть осталась гореть, отражаясь в светлой воде трепетными рыжими звездами.
Улучив момент, Бутурлин подозвал к себе всех:
— А теперь слушайте, парни! О том, что делать нам предстоит. То, что дело опасное, я уже предупреждал.
— Оно и ясно — опасное, — лиходей и пират Петруша Волк с неким добродушно-азартным удовольствием пригладил светлую бородку. — Иначе б с петелек-то не упал.
— От — да! — охотно подхватил Ленька.
Спасенный от верной петли разбойник оказался человеком вовсе не злым, а, наоборот, самого веселого нрава. В пути Петруша постоянно шутил с парнями, поддевал их и вообще был востер на язык; а вот к Никите Петровичу относился подчеркнуто уважительно. Понятно, почему.
Порученное воеводой Потемкиным дело делилось на три связанные воедино задачи, каждую из которых нужно было решить безотлагательно, как можно более быстро, и в любом удобном порядке, желательно даже — все сразу. Во-первых, князь дал тайное слово к своему человеку в Спасском — русском селе возле Ниена. Человек тот — звали его Алатырь Татарин — был корабельным мастером и трудился на верфях. Окромя того Алатыря, еще имелся некий Варсонофий Крамов, дьячок местного собора, коего, похоже, шведы давно уже схватили… Об этом и сам Бутурлин слыхал во время нахождения в крепости Ниеншанц, в темнице. Об этом допрашивал узника сам Карл Линдберг, судья, известный по прозвищу Законник Карл.
Так что, по всему, на Крамова надеяться нынче нечего. Если его подвергли пыткам — а шведы это умели, — так дьякон вполне мог выдать всех своих подельников… да так, верно, и сделал. Значит, и Алатырь Татарин — нынче на дыбе или уже казнен. Хотя Варсонофий ведь мог его и не знать, всякое бывало. К чему гадать? Приедем — увидим.
Этот-то Алатырь должен был помочь людьми, православными, русскими и карелами, что были недовольны шведской властью и надеялись на русского царя. Из всех этих людишек нужно было создать ватагу, боеспособный отряд, действовавший бы в тылу шведов и отвлекавший на себя часть их сил. Как сказал Потемкин, может быть, Алатырь Татарин уже такой отряд и собрал — тогда легче.
— Еще надобно захватить корабль, — глядя на тающие в костерке угли, негромко продолжил Бутурлин. — Небольшой, но с пушками…
— Корабль? — холопы удивленно переглянулись, а Петруша Волк азартно хлопнул себя руками по ляжкам и сказал одно слово:
— Хоп!
— Ты, Петруша, как я понимаю, шкиперское дело ведаешь? — между тем продолжал Никита Петрович.
— Ведаю, — хмыкнув, пират пригладил бородку и сверкнул глазами. — То так! Коль нужен кораблик — захватим. Правду ты, Никита Петрович, сказал — небольшой. Больших тут и нету, чай, море-то Варяжское — не океан!
— Да уж, не океан…
— Токмо это… людишек бы…
— Людишки будут, — ничтоже сумняшеся пообещал Бутурлин. — Найдем. Не с помощью кого, так сами… Сыщем! Я так понимаю, на двухмачтовое судно с дюжиной пушек надобно пару дюжин матросов, плюс столько же пушкарей с помощниками, плюс абордажная команда… так?
— Все верно, — разбойник одобрительно покивал. — В крайнем разе — полсотней душ обойдемся. Но галеон на хапок не возьмем. Что-нибудь помельче, да…
— Откуда тут галеоны-то? — расхохотался Никита Петрович. — Чай, не Вест-Индия! Мелочь торговая будет — да. Как войско наше придет — припасы будут возить, подкрепления. Все суда мы не перехватим, но…
— Караванами станут ходить, — Петруша Волк вновь показал свой морской, вернее сказать — пиратский, опыт. — Как в южных морях бывало. Дюжина торгашей, с ними — пара-тройка фрегатов по полсотни пушек на каждом. Орудия не какие-нибудь — по двадцать четыре фунта, по срок восемь! Это вам не хухры-мухры! Не-ет, скажу честно — караван нам не по зубам.
— А нам караван и не нужен, — поворошив догорающие угли прутиком, лоцман усмехнулся. — Наоборот, нужно, чтоб одиночные торговые суда в Неву боялись войти. Пока в караваны собьются, охрану выпишут — это все время. А время, братцы, работает на нас! Князь Петр Иванович тут долго возиться не собирается! Кстати, Петруша — это ему ты своей свободой да жизнью обязан, не мне.
Пират тут же перекрестился:
— Век буду Господа-Бога молить! За обоих.
— Молить-то — моли, — покривился Никита Петрович. — Только дело сделай.
— Сделаем! — Петруша Волк приложил руку к широкой груди. — Сладим.
— Теперь еще одно, — поджаривая на углях небольшого окуня, Бутурлин скосил глаза на парней. — Ну, то дело я вам потом обскажу… Игнатко! Ты ж у меня по-свейски ведаешь?
Отрок взволнованно вскочил на ноги:
— И по-свейски, и как рижские немцы, могу! Сам же учил, господине.
— Учил, учил, — переворачивая обугленного окунька, тихо рассмеялся лоцман. — Теперь вот поглядим, как научил-то, ага!
Третья задание, полученное от князя Потемкина, наверное, можно было бы посчитать если не первым, то самым важным. Нужен был план! План крепости Ниеншанц с точным расположением артиллерийских орудий, караулов и прочего. Причем план этот необходимо было не выкрасть, а скопировать, перерисовать втайне от шведов. Как-то проникнуть в крепость, в покои коменданта, сэра Томаса Кинемонда, шотландца… Или лучше пробраться к его помощнику — секунд-майору Магнусу Хольбергу… мужу родной сестры капитана Йохана Фельтскога, доброго знакомого Никиты на почве контрабандной торговли медью… так покуда толком и не начавшейся.
Так, пора начинать, вернее — продолжить! А заодно — подумать насчет плана. Хорошенько подумать, не торопясь… Хотя времени-то совсем нет — князь-воевода как раз поторопиться наказывал.
Ладно… значит — Фельтског… Бутурлин покусал губу. Попробуем через него, может, что и сладится. Жаль, жаль, что старый друг Рибейруш казнен! Да и другой приятель Никиты, доктор Иеронимус Байер, тоже был арестован… Может, выпустили уже? Или, наоборот — казнили?

* * *

В Спасское путники добрались без приключений. Никто их в пути не останавливал, никто ничего не выспрашивал. Хотя да — на перевозе через Неву-реку прохаживались шведские караулы, тщательно досматривая возы. Бутурлинский железный «уклад», впрочем, никаких подозрений не вызвал. Начальник караула, суб-лейтенант в роскошной чеканной кирасе и шлеме с высоким гребнем, называемый гишпанцами «морион», мельком глянув на крицы, лишь махнул рукой — платите пошлину да проезжайте.
Заплатили. И перевозчику тоже заплатили, зато теперь до Ниена, до Спасского оставалось меньше сорока верст, кои проехали за двое суток и уже к вечеру были в селе. Спасское располагалось на берегу полноводной Невы и насчитывало около полусотни дворов, причем не каких-нибудь, а вполне добротных — с мощными заборами, дубовыми воротами, хоромами с резными крылечками и теремами.
Когда Бутурлин и его люди въехали на околицу, на колокольне Спасского собора ударил колокол — звонили к вечерне.
— Успеем на службу-то? — неожиданно забеспокоился Петруша Волк. — Хотелось бы помолиться… Да и всех бы сразу нашли — так?
Бутурлин хмыкнул:
— Ежели Алатырь Татарин не в Магомета верует. Такое ведь тоже может быть, ага.
К вечерне успели. Если и опоздали — то самую малость. Оставив воз и лошадей на Торговой площади под присмотром Леньки, Никита Петрович, Петруша и Игнатко, сняв шапки, поклонясь и перекрестив лбы, вошли в просторную церковь, выстроенную из мощных ошкуренных бревен, золотящихся в свете клонившегося к закату солнца.
Несмотря на теплый вечер, в соборе вовсе не жарило, не было той духоты, что бывает иногда в избах жарким летним днем. Осанистый, с черной густой бородою, священник, облаченный в лазоревую рясу и стихарь, степенно размахивал кадилом. Вкусно пахло ладаном и еще какими-то благовониями, загадочно поблескивали сияющие в окладах иконы, собравшиеся на вечерню люди благоговейно крестились, шептали молитвы… и вполголоса переговаривались с соседями, обсуждая все местные сплетни. И, чем дальше от амвона стояли — тем громче и беззастенчивей переговаривались.
— А вот Варосонофия-дьякона чтой-то не видать, — перекрестившись, промолвил Бутурлин — не громко, но и не особенно-то и тихо, так, чтобы хорошо расслышали стоявшие рядом прихожане.
Обернулось сразу двое — здоровенный детина в кургузом грязно-зеленом зипуне, явно крашенном настоем крапивы, и благообразный мужичок лет сорока, невысокого росточка, облаченный в длинный суконный кафтан с забранными сборкою рукавами.
— Тебе, мил человек, зачем Варсонофий-то? — тихо поинтересовался мужик.
— Так… — с видимым безразличием Никита Петрович пожал плечами. — Поклон с Тихвина просили передать. Один чернец…
— Поклон, говоришь?
Мужик понизил голос, быстро осмотрелся по сторонам и, наклонясь к самому уху Бутурлина, прошептал:
— Нету Варсонофия-то. Уж второй год, как нету. Свеи его того, вздернули…
— Господи-святы! Вздернули… Да за что ж?
— То-то и оно, что ни за что! Оговорил кто-то.
Второй любопытствующий — детина — поспешно отвернулся, едва только встретился глазами с взглядом Никиты. Отвернулся, как показалось лоцману, с какой-то уж совсем излишней поспешностью, и с деланым безразличием принялся колупать зашитую досками стену, время от времени косо поглядывая на лоцмана. Косо и, как, наверное, полагал сам детинушка — незаметно…
Ага, незаметно! Ну да, как же.
— А Алатыря Татарина где мне сыскать?
— Так дома у себя, — повел плечом мужичок. — Он в Ниене, на верфях, в работниках. Бывает, не всегда к вечерне успевает. Работы там мно-ого. Кораблей строится — у-у-у!
Количество строившихся на ниенских верфях кораблей, к слову сказать — тоже чрезвычайно интересовало воеводу.
— На Новгородской изба его. Отсель недалече.

Отстояв вечерню, прихожане, прикладываясь к руце священника, покидали собор. Вышли наружу и Бутурлин с компанией, направляясь к лошадям и верному Леньке, рыжие вихры которого маячили неподалеку, на Торге.
Народ, коего, казалось, еще недавно было великое множество, прямо на глазах таял, расходясь по домам. Да и что еще делать ближе к ночи? Завтра предстоял новый день — тяжелая работа, дела… Разве что стайки молодежи — этим-то хоть бы что! — потянулись к заводям, к речке.
— Эти, мелкие — за рыбой, — бегло прокомментировал Петруша. — А те — постарше — на беседу, на плесо. Песни до утра петь, байки травить да девок тискать! Хор-рошо.
— Да, дивья, — Бутурлин усмехнулся и, отвязав лошадь от телеги, вскочил в седло.
«Дивья» — это было не русское слово, вепсское. Вепсы — отголосок древнего и могучего племени весь — издавна проживали в тихвинских землях, там, где располагалась усадьба Бутурлина — в Шугозерье и дальше, по Паше и Капше-реке. Вепсы давно крестились и даже заимели собственного особо почитаемого святого — Александра Свирского, хотя многие из них по-прежнему поклонялись по урочищам священным камням, приносили жертвы озерам и рощам. Здешние же, родственные вепсам, племена — ижора — свою старую веру давно забыли, и уже не понять было, кто перед тобой — ижорец, русский или швед.
Люди исчезли — разбрелись по избам, вот только что были — и нет ни души, ни одного человека! Хорошо, Никита Петрович успел подозвать пробегавшего мимо отрока:
— Эй, паря! Алатыря Татарина где изба? Говорят, где-то на Новгородской…
— А вон Новгородская, — остановившись, парнишка показал рукою. — Вон овраг, за ним орешник — видите?
— Ага.
— Там и улица. Алытыря Татарина — третья от начала изба. Тут недалече — с полверсты.
Кивком поблагодарив парня, Бутурлин обернулся к своим:
— Слышали? Едем! Впрочем, погодь… Пистоли зарядите, живо! И сабли да палаши приготовьте.
— А что, Никита Петрович, думаешь, нынче жарковато будет? — ухмыльнулся пират.
— А вот поглядим! Может, и обойдется все… Но наготове будьте, ага.

Узкая — в ширину телеги — дорога, утопающая в желтовато-серой пыли, нырнула в овражек, густо заросший орешником, смородиной и малиной. Сразу сделалось темно и сыро, под копытами лошадей захлюпало. Позади вдруг заскрипел колесами еще один воз, под завязку груженный пахучим свежескошенным сеном, а впереди… Впереди вдруг возникли трое парней с пищалями наперевес! Узнав того самого детину в крашенном крапивой зипуне, Бутурлин недобро прищурился — в принципе, он чего-то подобного и ждал.
— Говорят, вы про Варсонофия выспрашивали? — хмыкнул «крапивный зипун».
На пищалях угрожающе дымились заправленные в курки фитили. И тяжелые литые пули уже были загнаны в ствол, и затравочный порох натрусили на полки. Оставалось только выстрелить, потянуть спусковой крючок… Тут близко все — не промахнешься.
— Ну, спрашивали! — Никита Петрович выхватил из-за пояса пистолет и, целясь «зипуну» в голову, на всякий случай выкрикнул тайное слово. — Говорят, дьякон-то хаживал в Нарву. Что звалась тогда — Везенберг.
— В Ригу он тоже хаживал, — опуская пищаль, удивленно отозвался детина. — И в Ревель, ага.
Нарва-Везенберг — Рига, Ревель — все это были тайные слова, данные воеводой Потемкиным для того, чтобы Бутурлин смог опознать верных людей.
— Гаси фитили, парни! — махнув рукой, громко выкрикнул «крапивный зипун». — Свои.
— Ясно! — отозвались позади.
Из телеги, из копны сена, вдруг выскочили четверо дюжих молодцов, вооруженных саблями и палашами.
— Свои так свои. Нам что делать, Ровинь?
Детинушка почесал затылок:
— Вы идите покуда… А мы… А мы, пожалуй что, Алатыря навестим.
Хмыкнув, он неожиданно подмигнул Бутурлину:
— Коль уж он вам так нужен, а?

Алатырь Татарин — коренастый крепкорукий мужик со светло-русою бородою и густой копною волос, выбивающихся из-под круглой суконной шапки — встретил гостей тревожно. Кивнув детинушке Ровиню, провел Бутурлина и его людей во двор, да, прежде чем запереть ворота, с подозрением осмотрел пустынную улицу, утопавшую в яблоневых садах и вишне. Вишня в здешних сырых местах вызревала плохо, да и яблоки вырастали кислыми — так их не есть выращивали, а для кваса. Кругом стояла тишь, изредка нарушаемая лишь лаем цепных псов да отдаленным эхом кукушки. Порывы долетавшего с Невы ветерка гнали по пыльной дороге тополиный пух, закидывали за ворота, так, что Алатырь, закрывая ворота, чихнул несколько раз подряд.
— Здоровьичка! — вежливо пожелал Петруша Волк.
Хозяин поблагодарил и, цыкнув на выскочившего из дощатой будки пса, пригласил гостей в дом — справную бревенчатую избу, срубленную на каменной высокой подклети. В свинцовых переплетах окон поблескивало стекло — верный признак не то чтобы ярого богатства, скорей — зажиточности. Видать, на верфях платили нехудо.
— На доски выменял, — перехватив взгляд Бутурлина, хмуро пояснил Алатырь. — Ну, заходите уже. Говорите, никто вас…
— Нет, — лоцман приложил руку к сердцу. — Ни она живая душа не видела. А что?
— Да лютуют свеи, — отворяя дверь в горницу, Татарин вошел первым. — Подозрительные стали — жуть! Хватают кого ни попадя. У нас на верфях уже двое так сгинули. Пришли стражники, увели… И поминай, как звали.
Ну да, конечно, шведы дураками не были и уже наверняка прознали о потемкинском войске. Уж ясно, кого это русские воевать собрались — тут и думать нечего!
Супруга Алатыря, высокая, с небольшой сутулостью женщина с приятным смуглым лицом, поклонившись гостям, поставила на стол нехитрую снедь — щучью уху, печеную белорыбицу да белый просяной кисель, заправленный конопляным маслом. Масло слегка горчило, впрочем, поели в охотку, Бутурлин же кое-что для себя прояснил.
По словам Татарина, в окрестных деревнях да селах ненавидевших шведскую власть людишек вполне хватало, а неподалеку, в болотах, и вообще скрывался, дожидаясь своего часа, целый отряд — человек около сотни!
— И матросы есть? — тут же поинтересовался Никита.
Хозяин покивал:
— За море многие хаживали. Не сомневайтесь, парни надежные. Сигнала только ждут! Как наше войско придет, так и ударим.
— Пораньше бы надо чуток, — положив ложку, лоцман усмехнулся и пригладил усы. — Нет, не на крепость нападать… Корабль захватить надобно. Ну, и на тот корабль — дюжины четыре…
— Кора-абль… — Алатырь Татарин задумчиво покачал головой. Скуластое озабоченное лицо его неожиданно посветлело, тонкие губы изогнулись в улыбке. — А ведь хорошее дело! На корабль охочие люди живо сыщутся. Я так понял, вы собрались на купеческие суда нападать?
— Ну да, — сверкнул глазами Бутурлин. — Коль уж война!
Сколько себя помнил Никита Петрович — да и любой другой человек — все время шла какая-то война, не рядом, так на окраинах. То со шведами воевали, то с поляками, то отбивались от крымских татар — нехристей. Этот вот, Алатырь Татарин, судя по висевшей в углу иконе — был крещеным. Что же касаемо войны… то, наверное, можно было бы какие-то межгосудраственные вопросы разрешить и переговорами, миром… Но до того обязательно нужно повоевать! А как же?! Сам Бутурлин, человек по сути дела служилый, воинский, даже и не представлял себе, как это так можно, чтоб без войны? Да никто тогда не представлял, такие уж времена на дворе стояли. Тем не менее ненависти к врагам — в данном случае к шведам — у Никиты Петровича никакой не было, несмотря на то, что они его сильно обидели — едва не казнили. Хотя — шведы же и помогли бежать, капитан Йохан Фельтског. Тем не менее воевать надо было — разгромить шведское войско, взять Ниен и крепость… А потом, силушку свою показав, можно и переговоры завести, да обратно с теми же шведами задружиться. Как испокон веков и бывало!

Остановившись у Алатыря, на разведку в город решили отправить Игната. Ну, а кого еще-то? Каждый взрослый мужик — подозрителен, на виду, а уж Бутурлина в Ниене многие знали, без особой надобности в город соваться опасно. Ленька тоже выглядел слишком уж взросло, а уж про Петрушу и говорить нечего. Ну да, можно было сослаться на то, что вот, привезли продавать «уклад» — однако рисковать все же не стоило. Хорошие бойцы — Петруша и Ленька — еще должны были пригодиться, что же касается Игната, то тот никаких особенных подозрений вызвать не мог. Ну, отрок и отрок — кому интересен-то?
— Ежели спрашивать зачнут — ты человек подневольный, деревенский, — напутствовал паренька Никита Петрович. — В Ниен тебя за солью послали. А на пристань зашел — морские суда посмотреть. Ну, не видел их никогда — интересно же!
Игнатко улыбнулся, кивнул да, выскочив со двора, побежал к перевозу. Вернулся отрок к обеду, с вестями. Как и предполагал Бутурлин, шустрый светлоглазый подросток никаких подозрений у городской стражи не вызывал, да на него и внимания-то не обратили, не остановили и ни о чем не расспрашивали — была нужда! Тут таких огольцов, как рыбьей мелочи на мели — немерено.
Что же касается вестей, то они оказались разными, и одна — весьма грустная.
— Спросил я на пристани про герра Иеронимуса Байера, доктора…
— Ну-ну? — встрепенувшись, нетерпеливо перебил лоцман. — И что?
— Повесили его еще по осени…
— Что-о?
— Я ж говорю — казнили, — парнишка развел руками. — У нескольких спрашивал. Все в один голос твердят — нет такого доктора! Был, да весь вышел. Судили да повесили в крепости за чернокнижие, колдовство и доведение больного до смерти.
— Вот как… И кого же он там до смерти довел?
Игнатко тряхнул русою шевелюрой:
— А вот этого, господине, не ведаю. Не спросил.
— Поня-атно… Прасковья! — повернув голову, Бутурлин громко позвал хозяйку. — У вас хлебное вино есть?
— Да есть, господин.
— Ну, неси, однако… Доброго человека помянем, ага.
Иеронимуса Бутурлину было искренне жаль. Доктор был неплохим человеком, к тому же вполне мог помочь, и, честно сказать, Никита на него рассчитывал, однако… уж сложилось как сложилось.
— Царствие ему небесное, — подняв мутную, толстого стекла, стопку, Бутурлин выпил, не чокаясь…
Помянул, но больше уже не пил — думал. Отрок рассказал про корабли, стоявшие на пристани Ниена. Около полутора десятка судов, каждое из которых Игнат, надо отдать ему должное, запомнил и описал со всем тщанием. Особенно запомнилась мальчишке крутобокая трехмачтовая пинаса с высокой кормой. Пинаса или пинасс, кто как называл, как и аркебуз-аркебузу.
Хмыкнув, Никита Петрович отрицательно качнул головой. На пинасу требовалось бы человек сто одних только матросов, не говоря уже о всех прочих. Не было у Бутрулина с Алатырем столько людей! Да и неповоротлива пинаса в дельте Невы. Не-ет, надобно что-то попроще…
Из того, что попроще, по словам сметливого отрока, для задуманного дела вполне подходили три корабля. Две шведские каравеллы и один голландский флейт — прекрасный ходкий корабль с составными мачтами и штурвалом — и то и другое появилось несколько десятков лет назад именно на флейтах.
— Для флейта, пожалуй, здесь тоже тесновато, — почмокал губами лоцман. — Три мачты, соответственно — такелаж — это все лишняя возня, люди. Да и пушек там маловато — всего-то шесть или восемь… Эх, вот бы шхуну! Может, на верфях?! Ну да! Почему бы и нет? А вот и спросить у хозяина, за спрос ведь денег не берут.
— Шхун нет, не строим, — вернувшись, отрезал Татарин. — Есть две шнявы. Почти готовы уже, завтра — спуск. Суда ходкие, верткие. Две мачты, прямые и косые паруса, бушприт… Полдюжины пушек на каждой и еще можно добавить! По военному заказу строим, ага.
— Угу! — выслушав, лоцман радостно кивнул и всплеснул руками. — Вот это уже кое-что. Вернее — то, что надобно! Завтра, говоришь, спускаете на воду?
— Ну, или на днях…

* * *

Солнце давно зашло уже, но, как и случается в июне, темнота так и не наступила, ночи нынче стояли «белые». Не так, конечно, светло, как днем, скорей этакий белесый сумрак, делающий очертания предметов какими-то размытыми, зыбкими. Этот низкий, поросший вербою и камышом с рогозом, берег, и верфь, и пристань, и дальний смешанный лес — все они будто бы явились из сладкой дремы, из царства волшебных снов. Закончился еще один летний денек, со всеми его заботами, трудностями и радостями, а другой еще не наступил… хотя нет, вот же он, вот — подбирается, идет на мягких лапах, стелется по лесным тропкам, неслышно скользит по воде, вспыхивает в небе робким золотисто-алым лучиком первой зари.
— Зори целуются, — приподнявшись в лодке, прошептал вдруг Петруша Волк.
Никита Петрович удивленно моргнул — никак не ожидал от разбойника и лиходея подобной сентиментальности. Нет, ну, надо же, как сказал — зори целуются! Целуются зори.
— У нас на посаде Архангельском так всегда и сказывали, — углядев удивленный взгляд, скромно пояснил пират.
— А у нас говорят… — рыжий Ленька зашептал было, да тут же притих.
— Тсс! — строго бросил Бутурлин. — Всем приготовиться. Подходим уже.
Ясно видно было уже — подходили. Две большие лодки, в каждой по дюжине человек — вполне достаточно, чтобы управиться с небольшим судном… Но сначала перебить охрану.
— Четверо в караулке, считая капрала, — по знаку лоцмана напомнил Игнатко — он все это дело и высмотрел, запомнил накрепко, сколько здесь вообще стражников, да где кто.
— Четыре поста. Два — у дорогиё и два здесь, со стороны реки, — парнишка продолжил, чуть повысив голос — напомнил: — Но они больше за Спасским смотрят. Оттуда как-то явились на челноке да много чего покрали.
— Однако ж мы не тати, — погладив рукоять сабли, недобро усмехнулся Бутурлин. — Давайте-ка ближе к берегу — пора уже.
Лодки скользили по воде, как невесомые тени, бесшумно и быстро. Набранные Алатырем Татарином охочие люди свое дело знали — ни одна уключина не скрипнула, ни одна волна не плеснула. Тихо шли, как лиходеи — воры. Впрочем, для шведов все эти люди и были ворами — преступниками, лиходеями, разбойными ворами, с которыми, ежели попадутся, разговор короткий — на виселицу, а кое-кого — на плаху.
Проскользнув по светлой воде, лодки едва не ткнулись в обрывистый берег, оказавшись под сенью ивовых кустов и ракиты. Заросли эти надежно скрывали смельчаков от посторонних глаз. Так вот, вдоль берега, почти прижимаясь к нему, сейчас и поплыли, удвоив, утроив осторожность и бдительность. Вот впереди замаячили черные столбики: остовы строившихся судов, пристань, верфь, лесопилка.
Где-то здесь, рядом, притаились двое часовых.
— Третья смена где-то с час назад началась, — глянув в жемчужно-белесое небо, определил Бутурлин. — Под утро-то — самый сон. Хотя вряд ли они сейчас спать будут. Небось, настропалило начальство. Ленька, Петруша! Пора.
Получив команду, парни разом кивнули и, быстро скинув с себя всю одежду, зажали в зубах по ножу. Перекрестясь, соскользнули из лодки в воду, поплыли, не поднимая брызг. На мели местами пришлось ползти на карачках, затем пошли камыши. Зашуршали, заразы, ту уж ничего не поделаешь…
— Vem? Vem där?! — прорезал тишину резкий окрик стражника.
Кто-то из парней крякнул по-утиному. Со стороны часового послышался смех… резко оборвавшийся и перешедший в хрип. Предсмертный…
Снова закрякали, закричали утки. Теперь уже по-иному, словно бы селезень подзывал утицу. Утробно так, ласково, нежно… и вместе с тем — требовательно: попробуй не приди!
— Сладили, — потеребив бородку, Бутурлин махнул рукою. — Ну, парни — с Богом!
Все так же бесшумно лодки отвалили от берега и быстро поплыли вниз по течению реки.
Сидя на носу, Никита Петрович нервно смотрел вперед:
— Ну, где эта чертова шнява, где? Стой! Нет… это пинаса…
— Ух и кораблище! — прошептал за спиной Игнат. — Здоров!
Лоцман покривил губы:
— Такой по океану ходит. Гишпанцы его галеоном зовут. Злата-серебра влезает — немерено… Ага! Вот она, шнява-то! Да.
И впрямь, впереди показался покачивающийся на воде корабль — небольшое и с виду довольно изящное судно с двумя составными мачтами, стеньгами, перекладинами и непривычно длинным бушпритом. На корме судна вдруг появился какой-то голый человек, замахал руками.
— Петруша! — улыбнулся Бутурлин. — Ага… а вон и Ленька! Молодцы, парни… Так! Давайте к кораблю.
— А парусов-то, батюшко, нету, — Игнатко озабоченно заморгал. — Как поплывем-то?
— Как — не твоя забота, — негромко хохотнул Никита Петрович. — А вообще, запомни — моряки ходят, а не плавают. Плавает в проруби… сам знаешь, что.
Дальше все делалось споро и быстро, без суеты, как и разъяснял Бутурлин еще там, в Спасском. Каждый четко знал свою задачу — кто-то сидел на веслах, кто-то внимательно следил за берегом, а кто-то, едва лодки оказались у кормы корабля, тотчас же полез на борт по спущенной веревке, проворно и ловко. Гладко все сошло, а если бы нет — так тогда б совсем по-другому действовали. На случай алярма — тревоги — и пищали, и пистолеты имелись, это не говоря уже о сабельках да палашах. Никита Петрович, к слову сказать, из холодного оружия предпочитал все же шпагу или саблю, но уж никак не палаш — груб, тяжел больно. Рукоять у палаша прихотливо изогнутая, сабельная, а клинок — длинный, прямой, убойный. Особо пофехтовать им не получится — какая, к чертям собачьим, дестреза! — а вот в бою, против кирасир вещи лучше нету.
Поплевав на руки, взобрался на шняву и лоцман, быстро осмотрев судно с придирчивостью самого прижимистого покупателя, какого-нибудь купца-живоглота.
— Такелаж есть — хорошо, — устраиваясь на корме, на месте шкипера, довольно бормотал Бутурлин. — Пушек маловато… ну, ясно, еще не поставили. Какие успели — завезли.
— Двенадцатифунтовки, мой капитан. Шесть штук, — одеваясь, хмыкнул Петруша Волк. — Для мелких торгашей хватит и этого. А потом — добудем.
— Добро, — поворочав тяжелое штурвальное колесо, Никита невольно растянул губы в улыбке. — И тут — полный порядок! Чую — тросы натянуты, руль ходит. Эх, славное судно! Мачты какие… обводы, борта!
— Каюты тесноваты… — шмыгнул носом Петруша. — Да и кубрик.
— Ничего! Чай, нам не в океаны ходить… Конец на шлюпку сбросили?
— Вроде нет еще…
— Так какого ж рожна ждем?!
С носа шнявы полетел в лодку крепкий пеньковый трос. Там поймали, привязали за корму — принайтовали. Тотчас же по знаку шкипера — Бутурлина — отдали концы, — отвязав судно от причала. Корабль дернулся, поплыл по течению — сначала медленно, а потом — все быстрее и быстрее: гребцы в лодках работали веслами от души!
— Хорошо, судно небольшое, — перекладывая штурвал, Никита Петрович хмыкнул и перекрестился на проплывавшую мимо на дальнем бережку колокольню Спасского собора.
— Да, пинасу бы мы уж никак не поволокли бы! Или какой-нибудь пузатый хольк.
Услыхав знакомый голос у себя за спиной, лоцман резко обернулся:
— Игнат? Ты как здесь?
В светлых глазах отрока отразились корабельные мачты:
— Я, господине, завсегда с вами!
— Ишь ты… Впрочем, пес с тобой. Все одно за веслами от тебя толку мало, — хохотнув, разрешил Бутурлин. — Стой уж. Да! Прошмыгни-ка по трюмам, по палубе — может, где паруса увидишь?
— Слушаюсь, господин!
— Тихо ты! Хотя… уже, верно, можно и громко.
Обокраденная верфь осталась верстах в двух позади, по правому берегу показались мощные бастионы Ниеншанца. На угловой Карловой башне развевался на поднявшемся ветерке желто-голубой шведский флаг. Над воротами висел королевский штандарт — синий, с тремя золотыми коронами — «тре кронер». С башен, бастионов и стен грозно торчали пушки!
— Это вам не двенадцатифунтовая мелочь, — угрюмо заценил Петруша Волк. — Фунтов по сорок восемь, а то и больше. Наверняка и бомбарды, и мортиры есть. Ежели что не так — пальнут! От нас одни клочья останутся.
— Опасаешься? — Бутурлин скосил глаза.
— Тревожусь, — признался пират. — Крепостных пушек не боится только круглый дурак. Но мы же не дураки?
— Нет. И я надеюсь, пройдем спокойно.
Хотя, казалось, и быстро плыли, точнее говоря — шли, а все же крепость все так же маячила по правому борту. Так и щерилась пушками — того и гляди, пальнут, устроят тут всем канонаду и полный швах! Медленно, медленно тянулись стены… Ах, скорей бы они уж пропали, скрылись вдали… Господи, скорей бы. Скорей…
Нервное напряжение, охватившее новоявленных капитана и боцмана — за коего покуда был назначен Петруша Волк, чуток развеял подскочивший с докладом Игнат.
— Нет парусов, господине! Нигде нет.
— Эй, юнга! — вдруг прищурился лиходей. — И кто тебя только учил так делать доклад? Сперва надо сказать — осмелюсь доложить, господин капитан! Понял?
— Ага… Осмелюсь доложить, господин капитан. Парусов нету! В кормовой каюте один только стяг. Синий, с крестом золотистым…
— Свейское знамя… Как вон, на башне.
Покосившись на крепость, Игнатко невольно поежился:
— Осмелюсь спросить, господин капитан. А они по нам не пальнут?
— Могут, — переложив штурвал на несколько румбов, капитан Бутурлин подстроился под ход буксиров. — Но вряд ли. Какие, говоришь, суда с утра уходят?
Отрок еще с утра был вновь отправлен на разведку в Ниен, откуда вернулся с подробным докладом. Вот и сейчас повторил — не забыл, на память не жаловался:
— Три судна… Ой! Осмелюсь доложить, господин капитан! Нынче утром от пристани должны уйти четыре судна. Одномачтовый баркас «Кредо» из Выборга, двухмачтовик «Гельсингфорс», еще «Гордость Готланда» и «Пикадор» из Риги. Вот-вот выйдут… Ну, как солнце…
— А вот и солнце! — глянув в небо, прищурился капитан. — Все как по маслу.

* * *

— А вот и солнце! — точно такими же словами приветствовал утреннее светило сэр Томас Кинемонд, шотландец, волею его величества короля Карла Густава первый помощник коменданта крепости Ниеншанц.
Коренастый, с вытянутым мосластым лицом и лихо закрученными усами, секунд-майор был одет в щегольской синий, с желтыми отворотами, камзол, украшенный сияющими золотыми пуговицами. Роскошная перевязь, расшитая жемчугом, пересекала широкую грудь, на перевязи висела тяжелая боевая шпага. Всякий раз сэр Томас не уставал подчеркнуть, что он именно боевой офицер, рубака и верный слуга королю, а не какой-нибудь там придворные щеголь с тонкой шпажонкою и гонором, что хватило бы на целую дюжину королей!
— Солнце — это всегда хорошо, сэр! — щелкнув каблуками, доложил часовой в сверкающей кирасе и шлеме. Осененное нешуточным восторгом от беседы с высоким начальством лицо его вдруг нахмурилось, выразив самую серьезную озабоченность.
— Какой-то корабль, господин комендант! Прикажете открыть огонь?
— Вот, Свенсон, тебе б сразу — огонь! — оглянувшись на реку, Кинемонд добродушно усмехнулся. — Как я погляжу, торопливый ты парень. Дай тебе волю, всю нашу пристань разнесешь в клочки! А пристань и все эти корабли, между прочим, приносят доход городской казне. Так что ты это… смотри-и!
— Виноват, господин комендант! Осмелюсь доложить — думал, что это судно… Ведь ночь еще!
— Ночь? — гулко расхохотался шотландец. — А солнце-то ты видишь, орясина?! Утро уже, пусть и ранее. А этот корабль… — комендант вытащил из-за пояса подзорную трубу и приложил к левому глазу — тот лучше видел. — Это «Пикадор». Судно купца Густава Гольда из Риги. Ну да, «Пикадор»! Видишь, как идут — на буксире! Паруса не поднимают, боятся. Их шкипер, видишь ли, у нас здесь впервые.
— Осмелюсь доложить, господин комендант — в таких случаях нанимают лоцмана.
— Так у них за штурвалом лоцман и есть, — не отрываясь от окуляра, хмыкнул секунд-майор. — И я его, кажется, знаю… То есть знаю, что лоцман, видел не раз… но вот кто таков — никак не могу вспомнить! Да и не по чину мне помнить всяких там лоцманов!
Опустив трубу, господин Кинемонд приосанился и снова подкрутил усы:
— Чтоб ты знал, Свенсон, наш славный род происходит прямиком от Брюса! Не больше, не меньше — вот так… Да! — вдруг спохватился комендант. — День начинается! А ну, давай — холостой залп! Заряжай! Хэк… Небось, на «Пикадоре» подумают, что это мы их приветствуем. Вот ведь была нужда! Как там с пушкой, зарядили? Пли!

Ахнул выстрел, прокатился гулким эхом над крепостью, улетел, затих над водой и лесом.
— Все-таки пальнули… — севшим голосом промолвил Петруша Волк. — Капитан! Уходить надо!
— Нет! — Бутурлин жестко покачал головой. — Игнат! Флаг на мачту — живо!
Тотчас же взметнулось, затрепетало знамя. Синее, с желто-золотистым крестом.

— О! — Глянув в подзорную трубу, рассмеялся гере Хольберг. — Что я говорил? Уже и флаг подняли. Салютуют в ответ! Ну да, ну да — нужны вы нам, как же. Плывите себе уже в свою Ригу.

— Меняем галс! — когда Ниен скрылся за излучиной, распорядился Бутурлин. — Эй там, на шлюпках!
Влекомое буксирами судно резко свернуло влево, в протоку и, миновав несколько домиков — хутор отставного майора Любугерда — вошло в протоку Нордерсстрём, где и затаилось между двумя лесистыми островками.
Парусину привезли через пару дней, все на тех же лодках. Пошили паруса, развесили — любо-дорого посмотреть стало!
— Ну, вот, — почесав курчавую бороду, одобрительно кивнул Петруша Волк. — Теперь — судно как судно. Флаг только мне что-то не по нраву.
— Пусть пока повисит, — Никита Петрович лично проверял паруса. — Потом, чуть погодя, снимем.

О дерзком угоне только что построенного судна судачил весь Ниен! Одни говорили, что корабль увели разбойники, до того таившиеся по лесам, а нынче решившие пошалить на морских торговых путях. Другие, взахлеб споря, доказывали, что никакие это не разбойники, а беглые каторжники, решившие таким образом вернуться домой, в Швецию. Третьи на все это лишь усмехались, они ведь точно знали — судно свели за долги! Заказчик просто было должен кое-кому из влиятельных в Ниене людей весьма кругленькую сумму, которую вовсе не спешил отдавать, ссылаясь на всякие обстоятельства. Вот и отняли у него кораблик!
— За долги, за долги, господа! Иначе как бы корабль проскочил мимо крепостных пушек? Да-да, значит, и господин комендант к этому делу причастен. Впрочем — тсс! Я вам этого не говорил. Кстати, знаете, господа, кто заказчик судна? Некий Готлиб Шнайдер, торговец, дела которого были весьма плохи!
— Герр Шнайдер? Так он же давно уехал в Ригу, к зятю и дочери.
— Не уехал, господа, а сбежал! От кредиторов. Но корабль на верфи заказал, ага. Занял денег и… Думал, никто не прознает.

Последнюю версию люди Бутурлина старательно распространяли везде, где только могли: на пристани, на торгу, на постоялых дворах, в трактирах и даже в обеих церквах — в католической и в протестантской.
О возможных русских шпионах, похоже, никто и не вспомнил. Что же касаемо коменданта крепости, то поверил ли тот в «дело Шнайдера», никто не ведал, однако же в погоню герр секунд-майор никого не послал и поиски пропавшего судна, судя по всему, организовывать не собирался.
— А зачем ему верить во всякую чушь? — пояснял Никита Петрович. — Комендант ведь точно знает, что никакой Шнайдер тут ни при чем. На верфи ж доложили! А погони нет, потому что судов у него мало. Один посыльный корабль в Выборге, другой недавно ушел в Стокгольм. Если кто и будет искать, так это хозяева верфи да истинный заказчик судна. А кто у нас заказчик? Не ведаете? Вот и я тоже не знаю. Впрочем, пусть ищут — долго мы тут отсиживаться не будем.

И в самом деле, новоявленные русские каперы долго в протоках не отсиживались. Как только управились с парусами, так и выплыли «на охоту». Так ведь, правда и есть — чего ждать-то? Князь-воевода Петр Иваныч Потемкин так и ведь и наказывал — поскорей.
Подняв косые паруса, «Святой Александр» — так назвали судно — выбрался в дельту Невы и, вспенив бушпритом волны, отправился в море. Правда, далеко не пошел — посадив на мачту впередсмотрящего, ошивался возле острова Котлин.
На мачте дежурили по очереди. Те, что полегче — Ленька, Игнатко, еще пара парней из Спасского. Смотрели во все глаза — не пропустить бы подходящее судно. И таковое, наконец, появилось.
— Паруса! — как-то уже под вечер что есть мочи заорал сидевший в марсовой корзине Игнат. — В десяти кабельтовых на норд-норд ост!
Наученный ушлым Петрушею, отрок, как и все прочие, теперь докладывал исключительно по-морскому, сиречь по-голландски.
Бросив штурвал «боцману» Волку, Никита Петрович до боли в глазах всмотрелся в серо-голубую водную хмарь. Дул слабый ветер. Мерно вздымающиеся волны бликовали клонившимся к закату солнцем, словно бы на спины серых мышастых коней кто-то водрузил сверкающие золотом седла.
— Еще один корабль! — между тем доложил с мачты Игнат. — Там же… О Господи! И вот — еще!
— Стало быть, всего — три?
— Три, господин капитан! Да, так точно. Или все-таки четыре…
Голос юнги вдруг зазвучал как-то не очень уверенно.
— Все четыре — двухмачтовые…
— Так все-таки три или четыре? — с досадою переспросил Бутурлин. — Ты там глаза-то совсем проглядел?
— Так, осмелюсь доложить, солнце еще…
Низкое солнце и впрямь мешало: слепило, било в глаза, так что почуявший добычу лоцман приказал изменить курс…
— Левый галс — товсь! Лево руля!
Судно повернуло проворно и ловко, даже ветер не хлопнул в парусах, настолько четко и слаженно действовала команда. Алатырь Татарин не обманул: спасские мужики морское дело знали накрепко. Так ведь именно таких Бутурлин и подобрал, на корабль-то ведь абы кого не поставишь.
— Осмелюсь доложить… Три судна! — ахнул с мачты отрок. — Один — очень большой корабль! Четыре мачты!
— Четырехмачтовик? Ага… — теперь Никита Петрович и сам уже смог разглядеть неповоротливое пузатое судно. — Хольк! Да, черт побери — хольк. Такие уж лет сорок не строят. Вот ведь, довелось встретить, ага.
Хольк — четырехмачтовая разновидность средневекового когга — быстротой хода не отличался, зато товару мог взять в трюмы немерено! А заодно и пушки, десант…
— Не-ет, вряд ля ли там мушкетеры, вряд ли, — озабоченно протянул лоцман. — Судно старое, значит — хозяин экономит на всем. Думаю, там и пушек-то почти нет. Ну, одна-две кулеврины — смех. Матросов, правда, много — дюжин пять. Но это именно матросы, а не головорезы, как мы!
Хмыкнув, Бутурлин азартно потер руки и обернулся к столпившимся на палубе матросам:
— А, парни? Возьмем этот чертов хольк?
— Возьмем, господин капитан! — нестройным хором закричали все.
— На абордаж его!
— Уверенно как идут, — глядя на вражеские суда, Никита Петрович хмыкнул. — Не боятся никого, смотри-ка! Эти вон два, двухмачтовых, вперед убежали… Между прочим, нас-то они тоже заметили!
— Так и флаг наш заметили, — крикнул с кормы Петруша Волк. — Синий! За своих приняли, ага. А не боятся, потому как в здешних водах лет десять уже никто не шалил. Свеи порядок навели — не отнимешь.
— Угу, — пригладив шегольскую бородку, Бутурлин водрузил на голову найденную в капитанской каюте каску — салад. — Похоже, они всерьез считают, будто все страхи уже позади.
— Да, — покивал Волк. — Хольк этот никуда не спешит, похоже.
— Просто шкипер не хочет заходить ночью в реку, — как опытный лоцман, пояснил молодой человек. — Или вообще не собирается подниматься к Ниену. У островов где-нибудь на рейде встанет. Там разгрузят баркасами.
— Осмелюсь доложить, господин капитан! Баркасами хлопотно.
— Хлопотно… Зато на мель не сядешь. Правда… могли б и лоцмана взять. А ну-ка, шлюпку к борту подать!
— Но, господин ка…
— Я сказал — подать! И впрямь, кто его знает — может, хольк и вправду войско везет?
— Целый батальон!
— Ну, батальон не батальон — а роту всяко может. Ну, раз уж есть возможность все это прояснить… Шлюпку спустили?
— Я с вами, господин капитан! — с готовностью выдвинулся Петруша.
Сняв шлем, Бутурлин дернул шеей:
— Нет. Ты остаешься за шкипера. Никита, Игнат — пошли!
Все правильно. Если кому Никита Петрович и доверял, как самому себе, так это своим боевым холопам! Их и взял. Уверен был, да. А разве можно было в таком деле да без уверенности хоть в чем-то?

* * *

Рижский купец герр Клаус Бойзен, стоя на корме, задумчиво рассматривал лесистый берег, медленно проплывавший по левому борту. Круглое лицо купца с большим вислым носом и маленькими, глубоко посаженными глазами, выглядело несколько унылым: господин Бойзен который день подсчитывал возможные убытки, связанные с предстоящим ремонтом судна. Старый четырехмачтовый хольк больно уж громаден, сколько леса уйдет! А за все нужно платить, и за дубовые доски, и за работу тоже. Да! Еще не забыть поменять бизань. Что-то совсем расскрипелась, вот-вот рухнет.
Носивший гордое имя «Краса морей» хольк был выстроен лет тридцать назад на гамбургской верфи. Тогда еще вспоминала былую силу Ганза — немецкий торговый союз, ныне доживавший последние дни. Уходила Ганза, разорялась, распадалась, лишалась влияния и барышей под натиском нетерпеливых конкурентов. Вот и Рига стала самодостаточной, даже переходя из рук в руки — от Речи Посполитой под власть шведской короны.
Дул легкий ветер, трепетал в парусах, еще немного — и тяжелое судно войдет в дельту Невы. Там купец — он же и капитан — решил и встать, да раненько поутру отправиться на разъездной шлюпке в Ниен, нанять для разгрузки товара баркасы. Товару в трюмах «Красы морей», как всегда, поместилось немало. Соль, доброе английское сукно, купленное герром Бойзеном по случаю (просто повезло), медь да олово в крицах и проволокой. Последнее в Ниене имелось и свое, шведское, однако ушлый купец рассчитывал с выгодой продать цветной металл русским. Обратно же нужно было бы купить строевой лес — крепкие сосновые бревна, ну и так, остального по мелочи — мед, воск, пенька.
Интересно, сколько возьмут за доставку баркасники?
Рассуждая сам с собой, господин Бойзен и не заметил, как произнес эту фразу вслух. Зато ее хорошо расслышал ошивавшийся тут же приказчик — расторопный малый по имени Ян, полукровка: наполовину немец, наполовину из местных ливов или латгалов. Честно говоря, никогда раньше герр Клаус в Ниен не хаживал, и сейчас бы не пошел, да нужда приперла. Добрый лес можно было относительно дешево купить только в Ниене. Ну, или дальше, прямо у русских. Правда, «дальше» не дойти — судно не позволяет. Неповоротливое, да и осадка…
— Думаю, господин Бойзен, местные баркасники возьмут уж никак не меньше трех талеров на артель! — тут же прикинул Ян.
— Три талера! — купец ахнул и погладил редкую бородку. — Это ж лошадь можно купить! Да с телегой вместе.
— Можно, конечно, к самому Ниену подойти… Но нужен опытный лоцман. Кстати, я об этом предупреждал, уважаемый господин.
— Предупреждал он… — хмыкнул герр Клаус. — Скажи-ка, что там за суденышко трется?
Приказчик немедленно подбежал к правому борту:
— Идет под шведским флагом, мой господин. Прямо нам навстречу! Приветствовать будем?
— Ну да, поздороваемся… Эй, боцман! Распорядись там…
Получив хозяйский приказ, боцман побежал к матросам, засвистел в свою дудку… Взметнулся на мачте небольшой флажок — гюйс. Здравствуйте, мол!
Такой же флажок появился и на шведском судне. Едва поравнявшись с «Красой морей», швед резко повернул влево.
— Галсами идет, — завистливо заметил купец. — Против ветра. С косыми-то парусами — чего ж? Эх, нам бы… да что уж тут скажешь.
— Зато у нас куда больше товара поместится! — приказчик успокаивающе улыбнулся.
Растянул губы и торговец:
— А вот это уж — да! Вот уж тут никому за нами не угнаться. Разве что какому-нибудь пинасу… Да и то — сомнительно. Всем хорош корабль! Вот только не для рек он.
— Слева лодка, господин капитан! — подбежав, громко доложил вахтенный. — Вроде как идут к нам.
— К нам? — герр Клаус потрепал бороду. — Ага, ага… поглядим, чего им надобно. Зрительную трубу мне, живо!
Сбегав в каюту, Ян живенько принес большую подзорную трубу и протянул хозяину.
— Трое всего… — приложив окуляр к глазу, вслух пробормотал торговец. — Двое на веслах, по виду — слуги. Третий на корме… Судя по камзолу — вполне солидный господин.
— Это, скорее всего, лоцман, осмелюсь доложить, — обрадованно протянул приказчик. — Вот у него и спросим — сможет ли он провести нас до самого Ниена? Пообещаем за работу пару десятков крон… Местные и в месяц столько не заработают!
— Что ж, поглядим… — господин Бойзен несколько повеселел, унылое лицо его оживилось, в глазах засверкала надежда.
Что и говорить — пара десятков крон тоже, конечно, деньги (шикарную шубу можно купить!), но все же — это не три талера! Отнюдь!
Между тем лодка подошла к высокому борту холька. Сидевший на ее корме элегантный молодой господин в коричневом, с кружевными отворотами, камзоле и высоких сапогах-ботфортах, помахал шляпой и что-то закричал по-немецки…
— Я — лоцман! — расслышал купец. — В услугах не нуждаетесь?
Подойдя к борту, господин Бойзен с улыбкой помахал в ответ и тут же велел спустить трап — веревочную лестницу.
— Mein name ist Nikita Buturlin, ich bin ein russischer Adliger und Pilot! Ich glaube, Sie haben von mir gehört, — взобравшись на борт, вежливо представился незнакомец. — Меня зовут Никита Бутурлин, я русский дворянин и лоцман! Думаю, вы обо мне слыхали.
— Нет, не слыхали, — не переставая улыбаться, торговец пожал плечами. — А что, должны были?
Синие глаза русского сверкнули недюжинной гордостью:
— Конечно, должны! Я здесь один из лучших.
Купец пожевал губами:
— Видите ли, господин Бу-тю-рлин… Мы не так часто ходим в Ниен. Вообще, честно говоря — довольно редко. Да, забыл представиться. Я — Клаус Бойзен из Риги. Добро пожаловать на борт «Красы морей»!
— Из Риги? — усы лоцмана нервно дернулись. — Вы сказали — из Риги?
— Да, да, так.
— А не знаете ли вы там некоего Фрица Майнинга? Он тоже купец, из братства черноголовых.
При упоминании Майнинга герр Клаус как-то разволновался, даже побагровел:
— Знаю ли я Майнинга? Честно сказать — лучше бы не знать! Это очень, очень нехороший человек… как и все их чертово братство! Нельзя иметь с ним дело, нельзя!
— А жена его… или невеста…
— Про жену ничего не знаю… Вроде был не женат. Да в братстве и нельзя жениться. Устав у них такой. Правда, все чаще его нарушают… Да, господин лоцман! — вдруг встрепенулся купец. — Можете ли вы провести мое судно в Ниен?
— Запросто!
— За-про…
— Конечно, могу, господин торговец.
— Тогда прошу в мою каюту, — радушно пригласил герр Бойзен. — Быстренько обговорим условия — и в путь.
Сверкающее рыжее солнце плавилось в сине-голубых волнах и, казалось, погружалось прямо в море — вот-вот в закипит! Над мачтами холька, крича, пролетали чайки, лесистый берег слева приблизился, показалась протока, за нею — еще одна. Никаких кораблей поблизости не наблюдалось — попутчики «Красы морей» уже наверняка подходили к Ниену, а шведское судно, как видно, уже успело уйти далеко в море, растаяло без следа. Да и солнце слепит — и захочешь, так никакие паруса не разглядишь, не увидишь.

* * *

— Проходите, проходите, господин лоцман. Вот сюда.
Мрачное настроение, тронувшее было чело Бутурлина при известии о Фрице Майнинге — негодяе, каких поискать! — уступило место выражению чисто деловому. В конце концов, этот корабль, этот груз должен был стать первой ласточкой в целой цепи лихих каперских рейдов. Первой ласточкой… Людей, правда, убивать не хотелось… но война есть война.
— Пятнадцать крон вас устроит?
— Пятнадцать крон?
— Ну, хорошо — восемнадцать. Да! Мои помощники могут постоять у штурвала? Пусть учатся шкиперскому мастерству.
— Да-да, конечно, ага.
Каюта капитана, несколько вытянутая, но вполне просторная, была обставлена самой простой мебелью — деревянные лавки, прибитый к полу стол, неширокое, застеленное добротным шерстяным покрывалом ложе. На стенах висели гравюры в резных деревянных рамках, с изображением какого-то европейского города с приземистым собором и вытянутыми шпилями церквей. Наверное, то была Рига.
Роскошное, с мелкой остекловкой, окно каюты выходило, как водится, на корму, на море. В кильватерной струе судна металась разъездная шлюпка, привязанная на прочном канате, за шлюпкой рябила золотистая солнечная дорожка, а вдалеке, за одним из островков, вдруг промелькнули паруса. Это возвращался «Святой Александр». Никуда он не ушел, ни в какую Швецию… Все, как уговорились.
— Хорошо. Восемнадцать так восемнадцать. Но половину попрошу вперед.
— О, да-да, конечно… — торговец склонился над небольшим сундучком.
Никита Петрович оторвал взгляд от моря:
— Красивые у вас картины. Это Рига?
— Да, да. Вот, извольте видеть — собор, мы его называем Дом, — тщательно отсчитав деньги, охотно пояснил господин Бойзен. — Старинной постройки, да. А какой там орган! Если бы вы только слышали! Поистине так поют только ангелы… Этот вот, с высоким шпилем — церковь Святого Петра, это — ратуша, а это… — купец почмокал губами. — Этот вот дом того самого Братства святого Маврикия. Ну, черноголовых… Что поделать — пожалуй, самый красивый дом, и не только в Риге, молодой человек!

Покинув капитанскую каюту, Бутурлин в сопровождении торговца прошел на нос корабля, к бушприту.
— Так вы, говорите, можем пройти? — все еще сомневался рижанин.
— Ну, конечно, можем… Вот та протока, — лоцман показал рукой. — Нет, не эта — та. Туда нужно будет свернуть — там вполне подходящая глубина, хотя и несколько тесновато.
— Слышал? — герр Клаус обернулся к боцману. — Возьмите на рифы паруса на фоке и гроте. Готовьтесь к повороту. Слава Святой Деве — ветер у нас нынче попутный. Повернем! Не извольте беспокоиться — повернем. А уж там — ваша забота.
— Пройдем, — успокоил Никита Петрович. — «Королевская рать», такой огромный пинас — знаете?
— Слыхал.
— Так я его проводил… Все! Поворот!
Засвистела боцманская дудка, забегали матросы, зарифляя паруса. Заскрипел штурвал. Уловив боковой ветер, хлопнул латинский парус. Неуклюжее с виду судно свернуло в протоку легко и изящно, как юная купальщица, нырнувшая в воду. Такая уж была команда… выше всяких похвал. Стоявшие чуть позади шкипера парни — Ленька с Игнатом — переглянулись и восхищенно присвистнули — ого!
— Молодцы! Теперь — вон туда.
— Но там же…
— Пройдем. Держитесь ближе к левому берегу — там глубоко.
Врал Никита Петрович! Врал как сивый мерин. Впрочем, нынче то было не вранье, а военная хитрость. Послушное его воле судно почти вплотную прижалось к лесистому берегу и через короткое время грузно вползло на мель! Именно вползло, а не ткнулось, не налетело… Так вот, медленно, но неотвратимо… Встало, содрогнувшись всем корпусом! Надо сказать, вполне изящно — матросы даже не попадали с мачт.
— Что? — изменившись в лице, капитан повернулся к лоцману. — Что такое?
Двинув купца кулаком в скулу, Бутурлин ловко выхватил шпагу! И вовремя — на него уже бросились и боцман, и матросы… Кто-то с палашом, а кто-то — с короткой абордажной саблей.
Никита Петрович глянул на корму — убранные и взятые на рифы (подвязанные к перекладинам) паруса почти не мешали взгляду. Парни — Игнатко и Ленька — уже управились со шкипером и теперь отбивались от матросни. Но самое главное — из лесу вдруг послышался заливистый свист, и на палубу горохом посыпались вооруженные люди. Вел их Петруша Волк — в белой, разорванной на груди, рубахе, с красной косынкой на голове и с саблей в руках — он был страшен!
Впрочем, рассматривать было некогда…
Со звоном отбив удар, Бутурлин отскочил к бушприту, мысленно, словно сам собой, рисуя на палубе круг — основу дестрезы. Отбив еще одну саблю, нанес удар и сам — быстрый, без замаха, лишь кистью руки.
Боцман завыл, схватившись за грудь, выронил саблю…
Еще выпад! Укол! Стремительный, как атакующая змея.
И этот удар тоже достиг цели… да целая серия уколов — атаковать так атаковать! С воплем схватился за руку один, за ним другой, третий… Толпясь, нападавшие лишь только мешали друг другу.
— Мавра! — закричал кто-то из матросни. — Зовите Мавра!
— Да где этот чертов Мавр? А, вон он… вот…
Нападавшие тут же расступились, освобождая место — надо сказать, наконец-то поступили грамотно.
— Ну, что тут у вас? Аа-а!
Грубо растолкав толпу, перед Бутурлиным вдруг оказался здоровущий, голый по пояс, негр, на две головы вышел Никиты и шире в плечах раза в два! Под черной лоснящейся кожей, перекатываясь, бугрились мускулы, маленькая голова была абсолютно лысой или, скорей, бритой, на антрацитовом фоне лютой ненавистью сверкали глаза да щерились в жуткой ухмылке ослепительно белые зубы.
Нет, это не человек… Сам Сатана выбрался из Ада! Массивная абордажная сабля в руках такого врага выглядела детской игрушкой.
Тем не менее Никита Петрович Бутурлин вдруг усмехнулся, чувствовал себя абсолютно спокойным. Все так же невозмутимо он держал шпагу в вытянутой руке на уровне плеча, при этом остриё было направлено прямо в глаза врага. Выпрямленные ноги находились на расстоянии одной стопы друг от друга, правая стопа развернута в сторону мавра, другая — чуть левее, под прямым углом. Корпус — вполоборота, дабы уменьшить площадь поражения тела. Так вот все — по науке! Да и привык уже Никита сражаться именно так.
Что же касаемо негра, то тот понятия о фехтовании, похоже, не имел никакого, надеясь лишь на свою грубую силу и страхолюдный вид. Что ж — разъяренный бык тоже страшен, однако быков на скотобойне бьют!
Хладнокровное и спокойное поведение — основной принцип дестрезы. А еще — чувство клинка и чувство такта, возможность предугадать действия соперника. Вот как сейчас. Что сейчас сделает этот чертов мавр? Да бросится, как бык, напролом, бестолково махая саблей. Ну, так и пусть — дурное дело нехитрое. Ну, давай, давай, нападай — оп-пля!
Негр так и сделал. Заорал, по-звериному вращая глазами и бешено размахивая саблей, бросился на Бутурлина, стараясь одним махом снести тому голову.
Да не тут-то было, ага! Чуть выждав, Никита слегка сместился влево, пропуская мимо с себя черного ревущего оглоеда. Бедолага, тот едва не слетел с палубы в море! А Бутурлин еще и успел нанести вражине укол в предплечье… а потом — сразу, по пальцам…
Мавр завыл, словно оборотень!
Удерживая щпагу перед глазами, Бутурлин спокойно ждал, что будет дальше. В конце концов, даже такое мускулистое тело — всего лишь тело, а мускулы — не броня, никакой преграды клинку не составит.
Истекая кровью, великан выронил саблю… Однако до победы было еще далеко! Впрочем, и любопытствующей толпы рядом уже не было — все сражались с каперами! Вынуждены были сражаться… Хотя кто-то уже предпочел сдаться, и таких отыскалось немало — вон они сгрудились на корме, вон…
Между тем раненый мавр, оглядевшись по сторонам, схватил валявшееся на палубе, у левого борта, бревно, вернее сказать — стеньгу. Схватил, ухмыльнулся недобро… И, подняв исполинскую дубинушку, словно соломинку, снова пошел на врага!
Ну, теперь шпага тут вряд ли поможет. Остается одно дело — бежать. Просто прыгнуть за борт. Так бы Никита Петрович и сделал. Да только не успел…

Глава 6

Мавр дернулся, застыл на короткий миг и, обмякнув, тяжело осел на палубу. Огромная стеньга, выпав из ослабевших рук, грохнулась рядом. Где-то там же, чуть позади, у фок-мачты, в клубах порохового дыма показалась щуплая фигурка Игнатки с пистолетом в руке. Он и стрелял, и, надо сказать, вовремя…
Поблагодарить верного холопа Никита Петрович не успел, не до того было. Битва на корабле продолжалась, и победа неуклонно клонилась на сторону каперов! Петруша Волк, возникнув здесь же, за мачтой, с двумя абордажными саблями в руках, вызвал у оставшихся матросов «Красы морей» самую настоящую панику. Свирепый, здоровущий — уж никак не менее рослый, чем только что застреленный мавр, Петруша недобро поглядывал на врагов, столпившихся на носовой палубе, с его широкой сабли каплями стекала кровь, на голове краснела косынка.
— Сдавайтесь! — хмыкнув, посоветовал Бутурлин. — Иного выхода у вас нет.
Да был выход, честно-то говоря. Многие матросики холька давно уже сиганули за борт. Река — чай, не море, берег-то рядом — вот он. Правда, на бережку беглецов уже ждали. Дюжина истинных головорезов под командованием «крапивного зипуна» детинушки Ровиня тут же хватали выбиравшихся на берег матросов, вязали руки да усаживали возле старого дуба, кружком. Так вот пленники сидели, гадая о своей будущей судьбе. Впрочем, судьба эта оказалась отнюдь не худой.
Когда недолгое сопротивление последних защитников корабля было наконец сломлено, Бутурлин приказал собрать всех важных пленников на корме, у штурвала. Кто-то был ранен, кто-то просто дрожал от страха, капитан же, герр Клаус Бойзен, выглядел ничуть не угрюмее, чем обычно, восприняв нападение пиратов весьма философски. Ну разбойники, ну напали, захватили корабль — бывает.
— Прошу по каютам, господа, — сунув шпагу в ножны, галантно предложил Никита Петрович. — Пока посидите там… А потом посмотрим.
Остальных пленников каперы тут же заставили вытаскивать все добро из вместительных трюмов холька. Кипы доброго английского сукна, оловянные и медные крицы, пузатые бочонки вина и прочее, прочее, прочее. Все это можно было выгодно продать, причем — быстро, через подставных лиц, в том же Ниене или Спасском. На худой конец увезти в Выборг или ту же Нарву — не так уж и далеко. Что же касаемо пленников и самого судна, то возиться с ними Бутурлин вовсе не собирался за полным отсутствием времени. Воевода ведь просил сладить все побыстрее. Вот и торопились.
В спокойные-то времена, уж конечно, лишний навар каперы бы не упустили. Хольк бы, сняв с мели, продали по дешевке союзным датчанам, а пленников — торговцам людьми из Ярославля: те уж перепродали б татарам или персидским купцам. За купца и приказчиков можно б и взять выкуп. Было бы время, однако — увы…
Никита Петрович, однако же, ни о чем подобном не переживал, памятуя пословицу — не в деньгах счастье. Слава Господу, первый «морской» блин оказался не комом — была и немаленькая добыча, и страху на купчишек нагнали.
Впрочем, насчет страха тут же высказался Петруша Волк, ничтоже сумняшеся предложивший «для усиления ужаса» казнить каждого десятого, а лучше — каждого пятого. Кого повесить, кому — отрубить голову, а кого и утопить в протоке!
— Ты еще колесовать предложи, — положив руки на штурвал, задумчиво усмехнулся лоцман. Красивое лицо его вдруг просияло, озарившись самой веселой улыбкою — словно солнышко выглянуло в пасмурный ноябрьский день. — Предложи, предложи, — подмигнув, Никита Петрович похлопал детинушку по плечу. — Да погромче. Чтоб все наши пленные хорошо все услышали… — тут лоцман понизил голос: — Да сбежали. Была охота с ними возиться, вот еще!
Детинушка — ай, не дурак! — понял все правильно. Уперев руки в бока, прошелся по палубе, громко перечисляя все виды казней, коими пираты намерены вскорости подвергнуть каждого пятого пленника.
— А продать их мы, так мыслю, все одно не успеем? — покончив с этим делом, Петруша сошел по спущенным сходням на берег, где Бутурлин вел тщательный подсчет всей захваченной добычи.
— Та-ак… Олово, медь — сла-авно! — потирая руки, деловито подсчитывал Никита Петрович. — Сукно, двадцать четыре кипы. Славно, славно. Эй, как бы не вымокло.
— Так, грузить, господине? — подбежав, круглоголовый детинушка Ровинь одернул свой крапивного цвета зипун, левый рукав коего был изрядно запачкан кровью — то ли чужой, то ли своею…
— Эй, ты ранен, что ли?
— Гы… Не! То кровушка не моя.
— Ну и ладненько. Грузить, грузить, а как же! Сукно всегда в цене, реализуем. Да! Вино не забудьте.
— Так, может, господин капитан… — оборвав фразу на полуслове, Петруша Волк глянул на Бутурлина с лукавым прищуром, даже с некой надеждой… кою лоцман прекрасно понял. И не стал препятствовать.
— Да, мы устроим пир.
— Вот это славно!!!
— Но сначала покончим со всеми делами.
— Конечно, конечно… — поправив на голове косынку, обрадованно закивал пират. — Так, может, назначим пока парочку человек… ну, кока… повара, да и так… Пока костер разожгут, то да се…
Никита Петровичи снова кивнул: Петруша предлагал дело. Действительно, пока то да се… И так стемнело уже. Хоть и «белые» ночи — ложку мимо рта не пронесешь, не споткнешься — а все же уже не день, скоро в сон потянет.

Сколько смогли добра, столько и перевезли, особо не жадничали. Уж сколько успели! Два рейса не делали, сколько влезло в трюмы «Святого Александра», столько и взяли да вывезли. Подняв косые паруса на бушприте и бизани, верткая каперская шнява ловко нырнула в протоку и, пользуясь попутным ветром, медленно пошла вдоль берега к месту своей прежней стоянки. А что? Местечко там было достаточно глухое, укромное — чего еще и искать-то?
На захваченном корабле никакой охраны не оставили. Бутурлин лишнего кровопролития не хотел, как и не собирался кормить пленных, надеясь, что те, услыхав про лютые казни, все же попытаются как можно скорее сбежать. Немец-капитан, к слову сказать, вовсе не лишился жизни и вполне мог попытаться стащить судно с мели, или уж, по крайней мере, перевезти оставшийся товар на баркасах. Да не так там мало и осталось! Шнява все же не хольк.
Как бы то ни было, а дальнейшая судьба пленников и их судна Никиту Петровичу не интересовала напрочь, он лишь делал порученное ему дело, точно выполняя приказ. Ну, да, получилось немножко прибарахлиться — и слава тебе, Господи, почему бы и нет? Но все же это не являлось для ватаги главным… Хотя, может быть, не для всех.
Бросив якорь у излучины, «Святой Александр» почти совсем слился с окружающей местностью — низкий его корпус ничем не выделялся на фоне густых зарослей ракиты, ивы и вербы, мачты же затерялись среди строевых сосен, росших чуть выше, за черноталом.
Используя шлюпки, организовали выгрузку, быстро переместив добро в укромное место — в расположенный неподалеку овражек, заросший мелкими колючими елками и можжевельником. В лесу уже сделалось темновато, ватажники царапали руки, ругались… привлекая к себе излишнее внимание чужих… вернее сказать, местных — невские берега в те времена пустынными вовсе не были, хватало дворянских и купеческих усадеб, финских мыз, деревень…
— Ах, ты ж, ититна мать! — заковыристо выругался детинушка Ровинь, случайно уронив себе на ноги увесистый оловянный слиток.
Выругался так, что дремавшие на ветках птицы разом взлетели, закружили, заполошно хлопая крыльями и недовольно крича.

* * *

— Слышишь? — пробираясь по узкой рыбачьей тропинке, вьющейся среди смородиновых кустов, вдруг насторожился круглоголовый парень с усыпанным веснушками лицом и рыжею шевелюрой. — Слышишь, Хейкки? Птицы кричат.
— И что с того? — белобрысый Хейкки — покруглее, пошире в плечах и, кажется, чуть постарше — скептически хмыкнул. — Подумаешь, птицы. Они ведь все время кричат. Вот еще сказал — птицы…
— Да нет, не все время… — рыжий упрямо набычился. — Ведь вот когда мы шли — не кричали же! А теперь? Словно их кто встревожил, ага.
— Все тебе, Урхо, не так! — хмыкнул Хейкки. — То рыба мелкая, то, вишь ты, птицы… Лодку-то нашу не украли там?
— Не… Не украли… — дойдя до конца тропы, Урхо как раз и пошарил в камышах, да, ухватившись за веревку, подтащил ближе к берегу узкий рыбацкий челнок-долбленку. Как раз на двоих, ну, и еще для сетей да улова местечко останется.
— Ну, слава святой Катерине! Хоть что-то сладилось… — белобрысый махнул рукой и задумчиво покачал головою. — Эх, маловато нынче рыбы-то. Стыдно домой возвращаться.
— Это ты о чем? — моргнув, насторожился Урхо.
Его напарник лишь хмыкнул:
— Ты ж знаешь, о чем. К Майноле поплывем да сетки проверим.
— Но это ж…
— А нечего ротозейничать!
— А ежели попадемся?! Утопят! Майнольские такие, с них станется.
— Боишься? — с усмешкой подначил приятеля Хейкки. — А с таким уловом зазнобушке своей показаться на глаза не боишься? Что скажет старик Лехтикайнен? Что голову-то повесил, а?
Рыжий махнул рукой:
— Ничего хорошего он не скажет.
— Вот! — Хейкки со всей возможной важностью поднял вверх указательный палец. — И я о том. Да мы, Урхо, друг, быстро. Только глянем…
В стороне — где-то неподалеку — вновь заволновались, закричали птицы — на этот раз утки закрякали.
— Утки! — рыжий покусал губу. — С чего бы им? Ночью-то…
— Знать, спугнул кто-то!
— О! Я и говорю — спугнул. Глянем?
— Глянем, — согласно кивнул Хейкки.
Парни переглянулись и, вытащив из-за поясов ножи, нырнули в лесную чащу. Обоим хотелось знать — кто это тут по ночам ошивается? Может, конечно, и майнильские — но им-то ночью зачем? Тогда, выходит, чужаки! И тут уж нужно было разведать, установить поточнее — кто да зачем явился? Может быть, сборщики податей в неурочное время нагрянули? Именем его величества короля Карла Густава.
— Думаешь, мытари? — продираясь сквозь заросли малины, шепотом пытал сотоварища Урхо.
— А что гадать-то? — резонно отозвался тот. — Сейчас вот подберемся поближе да поглядим.
— Верно! Только — тсс. Осторожней надо.
— Кто бы говорил…

* * *

— У меня такое чувство, будто б нас кто-то разглядывает! — выпив, Петруша Волк с подозрением покосился на видневшийся на том берегу протоки ельник. — Словно бы таится там кто-то… Вот бы из пищали туда выпалить! Иль хотя б из пистоля. Не! Пистоль — не дострелит.
— С ума сошел — выпалить?! — хмыкнул Бутурлин, пересаживаясь поближе к огню.
Да, собственно говоря, уже и огня-то никакого и не осталось, так, алели, догорая, угли — шаяли.
Верзилушка вновь потянулся к баклажке:
— Да понимаю, что нельзя. Так, шучу… А рейнское вино — доброе!
— Кто бы спорил, — согласился Никита Петрович. — Вот что, Петр. Мы ныне дело важное начали — так что выпить есть повод. С почином!
— С почином! — здоровяк охотно плеснул вина по подставленным кружкам и, глянув на прикорнувших неподалеку ребят — Игнатку с Ленькой, — невольно осклабился. — От, молодежь. Спят себе! И ни о чем душа не болит.
— У меня зато болит, — поставив опустевшую кружку наземь, во мхи, лоцман поднялся на ноги и потянулся. — Завтра в Ниен отправимся.
— В Ниен? — сразу не поняв, возмущенно дернулся детина. — На шняве?!
Бутурлин со смехом помахал рукой у виска:
— Ну, ты уж совсем…
— Понимаю, — тут же спохватился Петруша. — Дурень! Так ты ж, господин капитан, скажи, объясни толком.
— Я и объясняю… А ты слушай! Да тут и объяснять-то нечего.
И впрямь, что тут было объяснять, когда и так все ясно! Ясно, что здесь, на шняве, вместо Бутурлина за старшего оставался Петруша Волк, как человек опытный и бывалый. Под его началом каперы и должны были продолжать лихие рейды, отпугивая, отгоняя от Ниена многочисленные торговые суда. Если какой-то удастся захватить — милое дело. Нет, ну, конечно, не хольк или пинас, и даже не флейт… а вот морской карбас — вот это бы в самый раз оказалось.
Таким образом, поручение воеводы Потемкина в этой сфере уже выполнялось очень даже не худо, без лишней крови и без лишних слов. Место в невской дельте — нахоженное, кораблей много — еще дня три-четыре такой деятельности, и всякий купец будет опасаться сунуться! И тогда, встревоженный сими недобрыми делами генерал-губернатор Ингерманландии гере Густав Горн, раз уж он тут, в Ниене, отдаст приказ изничтожить злодеев! Ну, пока суда снарядят, да, может, и посуху отрядец отправят — еще неделя-другая пройдет. А вот этого времени у шведов и не было! Правда, они пока об этом не знали. О том, что не сегодня-завтра выступит в путь войско воеводы Потемкина, ударит по крепости, разнесет все в пух да прах. Вот только ждет не дождется князь-воевода план крепости Ниеншанц, который, кровь из носу, а добыть надо как можно скорее. И вот этим-то делом и должен был нынче заняться Бутурлин, приступить без всякого промедления.
Опасно? Да. В Ниене Никиту многие знали, все ж таки — лоцман. Да еще, кстати, в прошлом году казненный, повешен прямо в крепости на Карловой башне! По крайней мере, по отчетам все обстояло именно так. Ах, Йохан, Йохан, дружище! Если бы не контрабандная медь, так и впрямь болтаться Никитушке в петле. И болтался бы! Но тут вон оно как все обернулось.
Узнает кто в Ниене — Йохану Фельтскогу не поздоровится! Не помогут и родственные связи. Особенно когда русское войско под стены Ниена придет, а уж это скоро будет, обязательно. Опасно, да… Не за жизнь свою Никита Петрович волновался — за дело. Коли схватят лоцмана — кто план добудет? Петруша Волк? Хм, однако, сомнительно. Самому-то еще над этим думать и думать. Пока — обратно, в Спасское, а там… А там не рассиживаться — думать и делать!
Ну, как же этот чертов план добыть? Специально попасть крепость, а потом рвануть в побег? Хм… говоря нерусским словом — авантюра! Явился в крепость, ага — нате, мол, ловите, я тот самый, недоказненный, недоповешенный… А ну-ка, скажите-ка, пожалуйста, сколько в крепости солдат да пушек, и еще позвольте угол наклона насыпи измерить… Да, и толщину главных ворот!
Так, может, лучше по-простому, как примерно и прикидывал? Не говоря худого слова, схватить кого-либо из гарнизона да выпытать? Можно, да… Только — смысл? Простые солдаты — да и офицеры тоже — много ли могут ведать? То, что они знают, знает и свинья.

* * *

До Спасского добрались на лодке, втроем — Никита Петрович и его верные слуги, Ленька с Игнатом. Заночевали у Алатыря Татарина, а уже с утра подались на пароме в город. Бутурлин в последнее время нарочно не подстригал бороду — зарос, а вот волосы, наоборот, обрезал в кружок и стал сам на себя не похож, особенно ежели натянуть на самые глаза шляпу. В таком виде лоцмана и мать родная не узнала бы… однако вдруг бы да кто б повнимательней пригляделся, да еще стал бы проверять… С другой стороны, Никита не был в Ниене уже больше года, старые-то знакомцы могли и подзабыть. Вон, как паромщик — здоровенный рыжебородый мужик в красной рубахе, подпоясанной желтым узорчатым кушаком. Не признал ведь, борода многогрешная! А ведь сколько раз Бутурлина допрежь того видал, не на пароме, так на той же пристани — несчетно!
— Прича-а-аливаем!
Ткнувшись в песчаную береговую полоску, паром вздрогнул всем своим остовом, сшитым из толстых сосновых досок. Соскочив в воду, на отмель, юркий помощник паромщика поспешно принял брошенные канаты — «концы» — привязал за вкопанные в землю бревна. Со скрипом упали сходни. Местные крестьяне, подхватив коней под уздцы, вывели на берег накрытые рогожками подводы. Следом спустились пешие.
— А вот кому сбитень, сбитень кому?
— Пироги, пироги с кашею!
— Калачи, калачи! Рыбники!
Тут же, у пристани, развернулся и небольшой торг. Продавали рыбу и дичь, деревянную посуду и кожи, глиняные свистульки, погремушки, сено и так, по мелочи. Основная торговля велась в городе, в лавках, или же на площади возле ратуши, прямо напротив моста, перекинутого через Охту к Ниеншанцу. Там же, на площади, располагался госпиталь и высокая лютеранская церковь немецкого прихода. Туда-то Бутурлин и отправился, вот уж там было что купить, несмотря на то, что до традиционной августовской ярмарки оставалось еще больше двух месяцев. Из Новгорода, Тихвина, Ладоги привезли старое сало, масло, лососину, деготь, смолу, пеньку, лен и лес, а также дорогие восточные ткани: шелк, плюш, дамаск. Окромя того еще продавали (как оптом, так и поштучно) шкуры, кожи, меха и холсты. Из Швеции же, из Голландии и Англии везли металлы: железо, медь, свинец, зеркала, кипы доброго сукно, бархат и шляпы.
Внимательно осмотревшись вокруг, Бутурлин дернул за локоть Игната:
— Видишь купца? Вон того, в темном камзоле с пуговицами.
Подросток повернул голову:
— Суконщика?
— Ну да, его. Сейчас подойдешь, поинтересуешься ценами… И так, как бы невзначай, спросишь — не нужно ли ему еще сукно? Доброе, голландское, двадцать кип.
— А! — догадался подросток. — С холька!
— Тихо ты! — Никита Петрович тут же одернул парня. — Меньше болтай! Здесь, знаешь, доносчиков хватает.
Молча кивнув, Игнатко направился к рядку и, улучив момент, быстро заговорил с купцом по-немецки.
— Так, теперь ты, — ожидая, лоцман отнюдь не собирался терять время даром. Подозвал поближе рыжего Леньку да приказал затеять небольшую драку, скандал.
— Вон, мелюзгу там видишь? Двинь кому-нибудь в ухо, шумни как следует… И сразу убегай, чтоб не поймали. Увидимся в Спасском. Все понял?
— Ага.
Рыжий кивнул и, заложив руку за спину, направился к мосту, возле которого, на старых бочках, вольготно устроились мальчишки-пирожники и прочие оборванцы, по всему, не брезговавшие и мелкими кражами. Вон, как перехватив их взгляды, припустила добропорядочная служанка с большой корзиной, набитой всякой снедью. Побоялась, а как же! Даже юбку левой рукой приподняла за подол.
Оборванцы тотчас же засвистели ей вслед, однако же не погнались, видать, нынче не голодали, чай, не весна, не зима. Лежали себе лениво на бочках, кто-то даже и заголил брюхо, подставил летнему солнышку. Один — постарше — потянулся и лениво сплюнул едва ль не под ноги проходившему мимо Леньке. Не опасался, зараза такая, ничуть, видать, чувствовал себя в своем праве.
А зря-а!
— Ах ты, тать! — развернувшись, рыжий двинул оборванца кулаком в грудь. Не сильно, но так, что тот, бедолага, слетел с бочек в дорожную пыль.
— Э-эй! Наших бьют! — заверещал кто-то поблизости.
Ленька угостил и его — смачной такой оплеухою, после чего заорал во весь голос:
— Эй-гей, люди добрые! Доннерветтер! Украли, украли! Вора, вора держи-и-и! Держи вор-р-ра!
Это его раскатистое «держи-и-и-и вор-ра» эхом прокатилось по всей площади, кто-то уже и побежал ловить, кто-то кого-то толкнул, а пара оборванцев, воспользовавшись случившейся суматохой, и впрямь подбежали к лоткам, жадно шаря глазами. Впрочем, не только глазами…
— Ах вы, ворюги малолетние! Да я вас! Ага-а-а, попался, гаденыш!
— Ухо, ухо! Ой-ой-ой! Пусти-и-и, дяденька!
— Я вот тебе покажу дяденьку! Я вот тебе покажу! На-а, получи, поганец, н-на!
Схватив палку, разъяренный торговец в коротком немецком кафтане с серебряными пуговицами принялся от души лупасить попавшегося воришку — худющего, с копной спутанных темно-русых волос и серыми сверкающими глазами.
— Эгей, парни! — увидев такое дело, заорал круглолицый мальчишка-пирожник. — Спасай Флориана!
Услыхав знакомое имя, Бутрулин сузил глаза. Ну, точно! Он и есть, старый знакомец Магнус Флориан Флокс, нищий и попрошайка. Не изменился с прошлого году ничуть, даже не подрос… хотя нет, пожалуй, что и вытянулся… или стал еще худее?
— Стражу! Стражу зовите! — кричали торговцы. Кто-то из них уже и впрямь послал за стражниками.
Да те и сами шли уже, явились на шум во главе с краснощеким капитаном в синем шегольском камзоле и золоченом испанском шлеме — морионе. Гере Йохан Фельтског, собственной персоной! Он-то и нужен был лоцману, для того-то и затеивалась вся эта буча. Ну, не домой же к начальнику стражи идти — опасно. Город маленький, могут узнать. Да и так — скажут, мол, какие-то подозрительные люди к капитану шляются.
— Так! Хватать всех и тащить в караулку! — указав на подростков, господин Фельтског грозно распушил усы. — Так разберемся — кто у кого украл.
Щелкнув каблуками, стражники со всем рвением ринулись исполнять приказание начальника. Оборванцы с криками бросились врассыпную. Кто успел. Магнусу Флориану не повезло вот…
— Господин капитан… — улучив момент, Бутурлин подошел к своему старому знакомцу вплотную и слегка тронул за рукав. — Имею кое-что передать за прошлогоднюю медь, Йохан.
— За медь… — капитан резко обернулся… и часто-часто заморгал, словно бы не веря собственным глазам. — Никита!
— Тсс! — зашипел Бутурлин. — Не так громко. Нет меня. Еще год назад повесили, забыл?
Швед отмахнулся:
— Да помню… Вот что. Встретимся после обедни в таверне «Тре крунер». Надеюсь, помнишь такую?
— Спрашиваешь!
— И денежки за медь туда же принеси, — понизив голос до шепота, подмигнул ушлый начальник стражи. — Я-то тебя, честно сказать, и не ждал. Думал, мало ли, стряслось что-то. А ты — вот он!
— Так ведь не повесили же, — уходя, Бутурлин широко улыбнулся и надвинул на самый лоб модную широкополую шляпу с большим фазаньим пером. Между прочим, трофейную — с «Красы морей».
— Да, — вдруг кое-что вспомнив, Никита Петрович обернулся. — Мальчишку вели отпустить. Вон того, лохматого. Все ж таки, если б не он…
— Лохматого, говоришь? Ладно.
Все-таки, если б не Флор-Флориан, так, может, и впрямь болтался бы Никита в петле. Да не «может», а точно!

— Купец возьмет сукно, — подойдя, негромко доложил Игнат. В синем камзоле и узких европейских штанах, с чулками, в берете и башмаках, он ничем не отличался от коренных жителей Ниена. Впрочем, много ли их тут было-то, коренных?
— Сукно, вино, шляпы… — глядя, как стражники уводят пойманных воришек, отрок неожиданно хмыкнул. — И как не боится-то? Ведь догадывается — откуда всё.
— Боится, как не бояться? — усмехнулся Бутурлин. — Только герр Август Фройзен очень любит талеры, гульдены, кроны… Не откажется и от старинных дукатов, смею тебя заверить.
— Герр Август… — мальчишка хлопнул ресницами. — Так, господин, вы его…
— Конечно, знаю. Иначе б тебя не послал. Так… — оглядываясь вокруг, лоцман озабоченно потер руки. — Давай в Спасское. Там уже и Ленька должен быть. Сидите, ждите.
— Господин… — Игнат неожиданно скосил глаза и понизил голос: — Тут какой-то парень трется. На тебя во все глаза смотрит.
Бутурлин быстро обернулся:
— Ах, этот… Флориан, старина! А подойди-ка…
Мальчишка с опаскою подошел — лохматый большеглазый оборвыш, худой, как некормленый черт. Поклонился, приложив руку к груди:
— Благодарю за то, что спасли от стражников. А я вас давненько уже приметил! Все думал — вы или не вы? Хотел подойти, да…
— Н-да? Говоришь, приметил…
Никита Петрович кисло улыбнулся. Плохо! А он-то надеялся, что никто не узнает. Как оказалось, напрасно. Это мелкий черт востроглазый… узнал, собака… приметливый. Лучше было б оставить его стражникам. Ага… а вдруг там бы и проболтался — мол, увидал тут случайно кое-кого из ранее повешенных. Не-ет, теперь надобно при себе держать этого парня. А лучше — вообще от него избавиться. Раз и навсегда.
Подумав так, молодой человек вдруг ощутил укол совести. Да, для дела-то лучше было б не рисковать, убить Флориана, да прикопать тело где-нибудь за рекой… Так-то бы и не худо… Да только он, русский дворянин Никита Петрович Бутурлин, все же не такой душегуб, чтоб вот так, за здорово живешь, пришибить беззащитного отрока! Кому, между прочим, обязан жизнью.
— Ты, Флор, как да где?
— Да почти что никак, господин, — шмыгнув носом, отрок виновато повел плечами, словно бы это он сам прикладывал все свои усилия, чтобы жить так плохо, прозябая где-то на задворках. — Пока, слава Святой Деве, жив. Даже башмаки — видите — есть! А вот покушать не каждый день случается.
— С нами пойдешь, — покусав ус, Бутурлин принял решение. — Покуда вот, с ним. Зовут Игнат.
— Иг-нат, — повторив, несмело улыбнулся Флор. — И-и-и… что я буду делать?
— Считай, в слуги тебя нанял, — Никита Петрович хлопнул парнишку по плечу, засмеялся и, махнув рукой, зашагал в направлении Королевской улицы. До обедни уже оставалось не так уж и много времени.
— В слуги… — просияв лицом, Флориан смотрел вслед лоцману и не верил своим ушам.
В слуги! К столь состоятельному и важному господину. Это ж надо такому случиться! Вот ведь счастье-то привалило, ага.

Парни — Игнатко и Флор — пока добирались до Спасского, подружились сразу. Дожидаясь парома, болтали по-русски и по-немецки, говорили о жизни, о том, о сем.
— Так ты холоп? — выпытывал у нового знакомца Игнат. — Чей?
— Ничей я не холоп, — Флориан гордо раздул щеки.
— Значит, беглый. Вот ведь связались!
— Да не беглый я, а свободный! — тряхнув растрепанной шевелюрой, важно пояснил юный швед… или немец… или — наполовину немец, наполовину швед… еще, может, и ижоры намешано.
Игнатко расхохотался:
— Вижу я, какой ты свободный. Голодный, оборванный и живешь в бочке. Нет уж, в холопах-то лучше.
— Да чем лучше-то? Холоп, это ж по-нашему — раб!
— А тем лучше, что хозяин-то о тебе заботится! Вот, кафтан мой видишь? Каков?
— Да уж не дешевый, ага, — пощупав полу кафтана, Флор завистливо скривился. — Я б от такого тоже не отказался, ага… Слушай, Игнат! А сколько ваш господин слугам платит?
— Да нисколько, экий ты непонятливый! Говорят тебе, холопы мы…
— Не, я так не согла-асен…
— А новый кафтан хочешь?
— Кафтан — хочу.

* * *

В таверне «Три короны» (по-шведски «Тре крунер») все было, как прежде. Та же синяя, с золотыми коронами, вывеска, те же служки, та же мебель, и даже посетители, кажется, те же самые, что были и в прошлый раз, год назад… ну, чуть меньше, в августе. Когда еще в Ниене жила Анна! Когда были живы надежды… Впрочем, они и сейчас еще живы… Ах, Анна, незабвенная Аннушка. Покусав губу, Никита Петрович отпил из принесенной служителем кружки тягучего темного пива и нахмурился. Сердце его болело. Анна! Как она там, в далекой Риге? Думает ли сейчас о своем русском возлюбленном или давно уже забыла? Может, и не было никакой такой любви, показалось все… Анна, как же! Показалось… Что ж тогда так сердце щемит?

— А! Ты здесь уже, друг! — кивнув шумной компании, гулявшей за соседним столом, господин Фельтског уселся напротив Бутурлина. — Говоришь, за медь…
— Да, пошла неплохо…
Положив на стол кошель, Никита Петрович отсчитал дюжину золотых монет — гульденов — все тех же, трофейных, как и шляпа.
— Гут, — ушлый контрабандист сгреб деньги одним махом и, гулко расхохотавшись, подозвал служку. — А ну, тащи сюда пива! И ром! И эту… копченую свиную голову — гулять так гулять! А? Ты как, Никита?
— Мне б тут особо-то не мелькать, — бросив по сторонам быстрый пронзительный взгляд, лоцман покачал головой. — Я ж висельник, забыл? Если кто вдруг узнает…
— Да забыли уж все давно! Почти год прошел… Хотя, верно, ты прав, — подумав, кивнул Фельтског. — В нашем положении все же следует проявлять осторожность. В Тихвине стоят войска князя Потемкина… Похоже, дело идет к войне, а? Что скажешь, напарник?
— Ничего не скажу, не знаю, — буркнул молодой человек, уткнувшись в кружку. — Что же касаемо меди…
— Пока извини, нет, — как-то вдруг разом погрустнев, швед виновато развел руками. — Понимаешь, дружище, у нас сейчас тут проверка. Шерстят всех, без оглядки на чины да звания. Высокое начальство приехало — генерал-губернатор Ингерманландии Густав Горн и с ним еще некий Карл Мернер из Дерпта.
— Этот-то что тут забыл?
— Вот и я говорю — что? Да, крепость собираются перестраивать, проекты ищут. Может, из-за этого?
Покачав головой, капитан вдруг улыбнулся и, подозвав служку, заказал еще рому:
— Выпьем, друг! Жаль, если будет война… Впрочем, войны постоянно случаются — таков уж этот чертов мир.
Снаружи донесся шум — похоже, кто-то скандалил со служителем. Мест-то в таверне уже практически не оставалось, а дело близилось к вечеру. Когда, как не вечерком, посидеть да расслабиться? Ну да, скандалили. Сам хозяин — седой, в приталенном старомодном кафтане с большим гофрированным воротником — поспешно выскочил наружу, как видно, что-то улаживая.
— Коли так много желающих, так мог бы накрыть для них столы в номерах, — хмыкнув, Фельтског кивнул наверх, на галерею, образовывавшую второй этаж заведения. На галерею вела узкая деревянная лестница с фигурными балясинами, в расположенных там меблированных комнатах обычно заключались крупные сделки, но чаще — проходили амурные свидания со жрицами продажной плотской любви, парочка коих сидела сейчас за соседним столиком, плотоядно поглядывая на приятелей.
Швед, кстати, на них не раз уже косился… Бросил взгляд и Бутурлин… да тут же и обернулся — что-то эти девицы ему не понравились. Старые какие-то — лет под тридцать обеим. Потасканные, а одна к тому же еще и толстушка. Вторая — жгучая брюнетка, тощая как ведьма — так и вообще сильно смахивала на цыганку. Нет. Нехорошие девки. Не то, что, скажем, Аннушка или — коль уж речь зашла о плотской любви — Серафима.
Явственно припомнив пленительные изгибы тела юной ключницы, ее пушистые трепетные ресницы, упругую грудь и ярко-голубые глаза, Никита Петрович невольно сконфузился и даже покраснел. Стыдно стало перед самим собой — вот уж Аннушку Шнайдер он в таком виде не вспоминал!
— А что, может, возьмем девок? — между тем предложил капитан. — Вон какие сочные! И так на нас с тобой смотрят — ух…
С улицы вошли четверо. Двое мужчин и две девушки, вполне приличные с виду. Мужчины — в камзолах, кружевных воротниках и шляпах, при шпагах, с гонором — как видно, дворяне, не какие-нибудь там купчишки. Один — молодой парень с унылым лицом, второй уже в возрасте, лет сорока, но, видно — щеголь, с неприметным лицом и каким-то удивительно безмятежным взором. Собутыльники не обратили на них никакого внимания, оба — и Бутурлин и Йохан — во все глаза смотрели на девушек, действительно, молодых и красивых. Одна — светловолосая, в сером дорожном платье с глубоким вырезом на пышной груди, вторая — брюнетка с обворожительными зелеными глазами. Платье ее, цвета морской волны, выгодно подчеркивало точеную фигурку. Осиная талия, упругая грудь, а соски так четко обрисовывались под тонкой дорогой тканью, что Никита Петрович невольно сглотнул слюну. Вот это девица! Повезло же кому-то, черт побери.

* * *

Поднимаясь по лестнице на галерею, мужчина с неприметным лицом искоса глянул на посетителей… и вдруг вздрогнул, увидев лоцмана, не сводившегося восхищенного взгляда с красавицы брюнетки! Вздрогнул, покусал губу и, войдя в комнату первым, обвел всех своих спутников взволнованно-задумчивым взглядом.
— Черт побери, не может быть! Его же… Просто похож или… Нет, если это он, то… То кое-кому не поздоровится, а кое-кто получит награду… и должность. Господин генерал-губернатор умееет ценить верных людей!
— Что вы сказали, герр Байс? — почтительно поинтересовался молодой.
— Так, о своем, — герр Байс — Антон Байс — раздраженно отмахнулся и вдруг с улыбкой спросил: — Ты вроде бы как намеревался стать начальником городской стражи, мой милый Герхард?
— Ну, мало ли чего я хотел… и хочу.
— Понимаю, это капитанская должность, а ты всего лишь суб-лейтенант. И что? Учитывая мои связи, это дело поправимое… Тем более что мы с тобой, возможно, поймаем опасного шпиона.
— Ой! — хором вскрикнули девы.
Брюнеточка хлопнула ресницами:
— Шпиона? Это как?
— Увидишь. И поспособствуешь. Если это правда, тот, про кого я подумал… Вот что, Бригитта! Главная миссия нынче будет лежать на тебе.
— Почему же на мне? — округлив глаза, девушка повела плечиком.
— Да потому что это именно на тебя пялится тот, кто мне нужен! — азартно расхохотался господин Байс. — На тебя. Моя милая, а не на Жозефину и не на Герхарда.

* * *

Выпив за здоровье государя (каждый при этом имел в виду своего), приятели несколько захмелели и уже собрались уходить, как вдруг со второго этажа по лестнице спустились те самые люди… и девицы… Одна из девиц — брюнетка, — проходя мимо, случайно толкнула лоцмана локтем…
— Э! Поосторожнее… Ой!
Никита Петрович глазам своим не поверил. Та самая! Обворожительная краса… а, глазки-то, похоже, заплаканные! И вон щеки мокрые, в слезах… Интере-есно…
— Помогите мне, — по-немецки бросила дева. — Пожалуйста.
Красивое личико ее на миг исказилось, в глазах вспыхнул страх…
— Они ведут меня… уводят…
— Я помогу!
Наскоро простившись с Йоханом, молодой человек выскочил ан улицу и, узрев на углу знакомые фигуры, придерживая плащ, поспешил следом. Выйдя к ратушной площади, компания разделилась — пожилой мужчина с блондинкою свернул к Выборгсгатан, брюнетка же пошла с молодым к лодочникам. К лодочникам, а не к парому! Значит, какое-то срочное дело… Да какое там срочное — скорее, тайное. Молодой хлыщ грубо схватил девушку за руку, потащил, что-то прокричав лодочнику…
Ага! Да тут и впрямь нечисто играют! Девчонка-то явно не хочет, чтоб ее куда-то везли… тем более — на лодке. А, поплыли уже, поплыли, отчалили…
Бутурлин вприпрыжку сбежал к реке:
— Лодочник! Эй, лодочник! Ты, ты, борода! Плачу алтын!
Услыхав про алтын, бородатый лодочник деловито зашевелил веслами.
— Прошу, прошу, господине! Куда изволите?
— Вон ту лодку видишь? Где мужчина и женщина.
— Угу.
— Вот, давай за ней. Только особенно близко не приближайся.

Могли бы, наверное, и приблизиться, молодой хлыщ по сторонам не смотрел. А вот брюнеточка, та — да, озиралась, словно затравленный зверь. Никита Петрович даже, улучив момент, помахал ей рукой — успокоил. Интересно, заметила? Да пес ее знает. Вроде бы должна, коль не совсем уж слепая.
Преследуемая лодка между тем ходко шла вверх по течению реки и, миновав Спасское, свернула в какую-то заросшую заводь. Теплый июньский ветерок мерно покачивал мохнатые верхушки рогоза, шуршали, шумели камыши, шарили по речным волнам клонившиеся к самой воде ивы. Ничего не скажешь, укромное местечко! Интересно, для каких таких дел?
Ага… ясно, для каких!
Услыхав слабый вскрик, молодой человек выскочил из лодки и помчался прямо через кусты, не обращая никакого внимания на царапающие руки колючки. Крик прекратился… затем послышались голоса. Впереди, совсем рядом, на опушке, за которой угрюмо покачивал ветками густой смешанный лес.
Выглянув из кустов, Бутурлин закусил губу. Молодой грубиян привязал несчастную девушку к росшей на краю опушки осине и, отвесив несчастной пару звонких затрещин, рванул, разорвал платье, обнажив трепетную юную грудь. В гнусности намерений сего, с позволения сказать, мужчины, теперь можно было не сомневаться.
Более не сдерживаясь, Никита Петрович выхватил шпагу и, выскочив на поляну, побежал к сосне:
— А ну! Это что это вы тут удумали, а?
В момент отскочив от брюнетки, хлыщ ловко сбросил кафтан и, обнажив шпагу, бросился в бой. Надо сказать, он вовсе не оказался трусом, наскочив на преследователя с задором молодого бойцового петуха!
Клинки со звоном скрестились, в глазах соперников вспыхнула ярость и ненависть. Удар! Удар! Удар!
Бутурлин давно уже не чертил мысленно круг, как принято в дестрезе, приемы фехтования впитались в него до глубины души, как и положено истинному фехтовальщику — диестро, — в основных стойках руки и ноги Никиты Петровича действовали словно бы сами собою. Отбив, контратака, стойка. Ноги под прямым углом, торс боком к противнику, шпага на уровне глаз.
Надо сказать, противник действовал несколько по-иному. Отскочил, перехватил шпагу, выхватывая свободной рукою кинжал… Бедолага думал, что стал сильнее! Ан нет! Площадь поражаемой поверхности его тела сразу же увеличилась как минимум раза в два — чтобы практически одновременно использовать и кинжал, и шпагу, нужно встречать противника грудью! Что и сделал сейчас негодяй! Повернулся, и тут же напал, ударил… Лоцман ловко ушел в отбив, полагая, что вот сейчас, во время следующей его контратаки, соперник попытается захватить его клинок ажурной дагой кинжала. Так и случилось!
Удар… Оп! Неуловимое движение кинжалом… залом… Но опытный фехтовальщик Бутурлин был начеку, спасибо сеньору Рибейрушу!
Отбив… отвод клинка… выпад!
И результат — раненный в левую руку противник, вскрикнув от боли, выпустил кинжал…
И тут вдруг грянул выстрел! Неожиданный, громкий… Оба соперника невольно повернули головы. Брюнеточка — ай, молодец! — каким-то образом уже успела освободиться и держала в правой руке пистолет с дымящимся от пороха стволом. Мало того, в левой ее руке был еще один пистолет, похоже, заряженный и вполне готовый к выстрелу. Ну, правильно, пистолеты всегда носили парой.
— Я убью тебя! — прицеливаясь, девушка грозно сверкнула глазами. — Вот увидишь — убью!
И ведь, верно, убила бы, что тут и стрелять-то — с пяти шагов, тем более звеневшая в голосе девы ненависть говорила о многом. Нет ничего хуже разгневанной и оскорбленной женщины! Решимости наказать негодяя хватало вполне. Как и ресурсов.
Негодяй это понял вполне. Не говоря ни слова, он швырнул в красавицу шпагу и, петляя, как заяц, бросился к лесу. Последовавший за всеми этими пируэтами выстрел, увы, запоздал — злодей скрылся в лесу.
— Это мой жених, — подув на ствол, негромко пояснила девушка. — Упрямый и злобный осел. Хотел унизить меня, обесчестить… Вы… вы появились вовремя, мой спаситель! Как же я вам благодарна, как…
— Не стоит, — убрав шпагу в ножны, лоцман галантно поклонился. — Я же все-таки дворянин.
— Позвольте… Вы ведь из Ниена? — на бледном лице спасенной неожиданно заиграла улыбка. — Я, кажется, вас уже где-то видела, да.
— Вполне возможно, — Бутурлин улыбнулся в ответ. — Только я не швед… но…
Никита Петрович хотел было сказать о невесте… но что-то его удержало. В конце концов, эта милая девушка явно нуждалась в утешении.
— Думаю, вас надо сопроводить…
— А я думаю — не надо, — чудные изумрудно-зеленые очи красавицы засияли недюжинным лукавством, смешанным с некоей долей стеснения, словно бы девушка чего-то очень хотела, но боялась спросить…
— Давайте здесь немножко пройдемся, — закрывая руками разорванное на груди платье, предложила брюнеточка. — Меня зовут Маргарита, Марго, а вас?
— Я Никита, — позабыв обо всем, выпалил в ответ лоцман.
Сказал и тут же прикусил язык, правда — поздновато, настоящее-то его имя девушка все равно узнала уже, услышала. Да, впрочем, мало ли на свете Никит?
— Какое красивое имя — Ни-ки-та, — прикрыв веки, нараспев произнесла девица. — И немного странное. Русское, да?
— Русское, — Бутурлин сухо кивнул, но тут же вновь растянул губы в улыбке — слишком уж забавно прикрывала Марго свою грудь, неумело как-то. Хотя что ж тут забавного-то? Деву-то едва чести не лишили. Говорит — жених.
— И что теперь с вашим женихом?
— Сбежит, — с неожиданной беспечностью отмахнулась брюнетка. — Не извольте сомневаться, мои родственники за меня обязательно вступятся! Вот дядя вернется из плавания.
— Так он моряк!
— Моряк. Шкипером на двухмачтовой пинассе.
Никита Петрович удивленно приподнял левую бровь:
— Пинасса не может быть двухмачтовой. Вы что-то путаете, милая фройляйн. Пинасса — судно большое, и мачты там — три. Фок, грот и бизань.
— Ого, да я смотрю, вы разбираетесь! — громко расхохоталась Марго. — Тоже моряк?
— Почти, — молодой человек скупо усмехнулся, в подробностях повествовать о своей жизни — даже вот этой легкомысленной красотке — он вовсе не собирался. И так уже слишком много сказал.
— Что же мы все обо мне? Давайте о вас. Мне очень интересно.
— Ну-у, — сворачивая к реке, девушка махнула рукой. — Обо мне как раз и не интересно. Живу себе в Ниене, с дядей и тетушкой. Кирха, кухня, рынок. Скука смертная! Но, как у всех… Послушайте-ка! Вы бы отвернулись… я сниму сорочку, зашью. Нитка с иголкой у меня есть, воткнута в юбку.
— Ах, да, да, зашивайте.
Как истинный тихвинский дворянин, Никита Петрович поспешно повернулся к рее, глядя, как, быстро удаляясь, плывет в них по течению лодка. Женишок-то, однако ж, ретировался, ага… Видать, и впрямь эта Марго вполне может из пистолетов. Интересно, она что, их каждый день с собой в корзине таскает?
Девчонка словно подслушала:
— Что ж вы про пистолеты не спросите? Это оружие жениха. Он солдат, служит в крепости разводящим. У коменданта, господина Кинемонда. Вот я ему и пожалуюсь. А пистолеты ни за что не отдам. Пригодятся ведь, как вы думаете?
— Наиполезнейшая в хозяйстве вещь! — забывшись, молодой человек обернулся…
Голая по пояс красавица, вытянув обворожительно стройные ножки, сидела в траве средь ромашек и клевера, деловито зашивая сорочку, уложенную поверх темно-красной юбки, прикрывавшей лишь лоно, но не грудь, упругую, с большими коричневыми сосками. Распущенные черные локоны ниспадали на плечи, трепетные ресницы дрожали.
— Думаете, точно пригодятся? — судя по всему, Марго ничуть не смутил откровенный мужской взгляд. Кажется, даже наоборот… Может, не зря несостоявшийся женишок решил проучить свою распутную невесту?
— Садитесь же рядом, что вы стоите-то? — между тем предложила девушка. — Как говорят русские — «на ногах правды нет».
— В ногах правды нет, — усаживаясь, Никита Петрович машинально поправил спасенную…
— Ай! Укололась! — выпустив иголку, вдруг вскрикнула та.
Подняв указательный палец, Марго принялась дуть на него, мило надувая губки…
— И вы подуйте, Никита! Подуйте, подуйте, да.
Их губы встретились… Легкий поцелуй быстро перешел в затяжной, жаркий, томный… Сильные руки лоцмана обхватили девчонку за талию, погладили по плечам, поласкали грудь… Молодые люди повалились в траву, в розовый медвяной клевер, в пахнувшие солнцем ромашки… улетела прочь сброшенная одежка… Послышался приглушенный смех… стоны…
Любовники провалялись на лугу почти до самого вечера, и Никита лишь диву давался — насколько опытной оказалась его новая пассия в искусстве плотской любви! Ох, не зря, не зря решил ее наказать жених… Впрочем, женщин бить нельзя, какими бы они ни были.
Легкий, дувший с реки ветерок шевелил заросли пастушьей сумки и тяжелые головки кипрея, гнал белесыми волнами кашку, взрывал полупрозрачные шарики одуванчиков. Трели кузнечиков и стрекот синекрылых стрекоз перебивались томными стонами и приглушенным смехом. С реки доносился мерный шум волн, а в светло-синем небе завистливо щурилось солнце.

* * *

Вечер и половину ночи Бутурлин провел в глубоких раздумьях. Все думал, как ловчее достать план. Йохан Фельтског так и не решился свести Никиту с мужем своей сестры, помощником коменданта Ниеншанца секунд-майором Магнусом Хольбергом. Лоцман понимал — почему. Это ж все равно, что познакомить с покойником! Да и настаивать на такой встрече были бы чересчур опрометчиво. Фельтског, конечно, контрабандист… но вряд ли бы он якшался с шпионом! Выдал бы, всенепременно выдал.
Значит, что же? Значит, как же? Никак? У кого может быть план, у кого? Эта еще, Марго… Не-ет, врет, никакая она не добропорядочная невестушка, вряд ли! С такими-то познаниями в любви! Тут чувствуется опыт… Одета, однако, прилично, так что, может, и не гулящая, а, скорей, маркитантка. Ну да! Женишок-то ее — солдат, сама говорила. И, похоже, не всегда он в крепости служил. Везде поносило, и Марго эта — следом. Что ж, маркитантка — не так уж и худо. Конечно, на Руси к такого рода женщинам относились однозначно плохо, да и в Европе не особенно уважали. Так ведь Никита, чай, на ней не жениться собрался! Так… еще пару раз переспать, коли уж сама напросилась. Заодно и попробовать через нее выйти на Бьярна! Тот же несет службу в крепости… Риск — да, но попробовать надо, и как можно быстрее. Князь-воевода ведь велел времени зря не терять. Как будет план, так войско и выступит. А от Тихвина до Ниена меньше двух сотен верст. За неделю доберутся.
Честно сказать, особенной ненависти к шведам и к жителям Ниена в частности Бутурлин не чувствовал, скорее даже наоборот. Однако чувства — чувствами, а война — войною. Родина есть Родина, а он — человек служилый. Приказано воевать, значит надо воевать, и иные рассуждения тут не уместны. Тем более эта невская землица испокон веков русским людям принадлежала, и шведы тут — захватчики, а захватчикам надо дать укорот! Обязательно. И думать по-иному — поруха чести.
Повернувшись на ложе, Никита Петрович заложил за голову руки. Подушка-то была низковата, а он любил — чтоб повыше. Ну уж, что есть, в гостях воля не своя. Парни — Ленька с Игнаткой и Флорианом — спали по-летнему, на сеновале, а вот почетному гостю Алатырь Татарин постелил в горнице, положив на широкую лавку мешковатый матрас, набитый свежей пахучей соломою, от которой не отказалась бы не только корова, но и хорошая скаковая лошадь.
Солома зашуршала под сильным молодым телом, сквозь отворенное окно, занавешенное от мух да комаров тонкой бумазейной тканью, пахнуло ночной свежестью. Где-то свербел сверчок, откуда-то из близкого леса доносилось унылое кукованье кукушки, а чуть в отдаленьи, в селе, нет-нет да и вскидывались, поднимали шум, псы. Лаяли, впрочем, не зло, а так, больше для порядку, чтоб хозяин знал-ведал — бдит, бдит собаченька, не зря свой кусок мяса ест.
Горница в просторном доме Алатыря, как водится, располагалась под самой крышей и не отапливалась, этакий летний вариант для приема гостей. Вдоль стен тянулись широкие лавки, кроме них имелись и гнутые шведские стулья и шведские же резные шкафчики с дорогой фаянсовой посудой с синей французской росписью. Ну, а как же — Спасское, это ведь почти Европа… даже и без всяких там «почти»! Как принято, стены, на европейский манер, украшались картинами. У Алатыря Татарина их было две — на обеих изображалась какая-то местность с деревьями и рекою, и назывались опять же на французский манер — пейзаж. И еще прямо над ложем — над лавкою — висела одна гравюра, оттиск с чрезвычайно четким рисунком какого-то городка… вернее даже — крепости!
Крепости! Вот то-то и оно! Не рисунок вовсе, а целый план. Вид сверху, вроде как с высоты птичьего полета или с какой-нибудь горы. Эх, хорошо — ночи в июне светлые, «белые», видно все. Пусть не так, как днем, но разглядеть можно, тем более сейчас, уже под утро.
Возбужденный неожиданно пришедшей в голову мыслью, Бутурлин еле дождался утра и, как только пропели петухи да замычали коровы, тут же спустился в светлицу, где, дожидаясь хозяина, уселся у печки, покрытой желто-синими изразцами. Да уж, зажиточно жил Алатырь, ничего не скажешь! Так ведь на торговом-то пути. Ежели б еще шведы налогами да податями не примучивали… Если бы!
Относительно гравюр Татарин подтвердил — да, мол, есть такая мода. Ниен тоже рисуют, Ниеншанц-крепость или по-русски — Канцы. В Спасском вряд ли такое есть, а вот в самом городе в богатых домах точно что-то подобное сыщется. Никита Петрович не скрывал радости — хоть что-то прояснилось, хоть какой-то появился план. План ради получения плана, так вот!
Теперь дело оставалось за малым — походить по зажиточным ниенским домам да поглазеть на стены. И придумать, что делать с гравюрами дальше? Перерисовать или просто-напросто выкрасть?
Ага, походить! — усевшись на крыльце, охолонул сам себя лоцман. Кто ж невесть кого в чужой дом пустит? Как-то туда надо попасть… забраться, что ли? Или вон, послать отроков?
За дальним лесом, за густым сосновым бором, показался золотистый край солнца. Вытянулись, потянулись от забора и построек длинные темные тени. Ходили по двору работники, таскали дрова, разжигали печи в летней кухне да в дощатой риге — посушить сенца. Потянулся по двору, уходя в небо густой синеватый дым.
Дым…

— Эй, Флорка! Флориан, тебе кричу. А ну-ка, поди сюда, парень, — увидев вышедшего на двор мальчишку, по-немецки закричал лоцман. — Да, да, подойди.
Подбежав, отрок вежливо поклонился:
— Звали, господин?
— Звал, звал… Скажи-ка, тебе трубы чистить не приходилось?
— Какие, господин, трубы? — не поняв, переспросил оборвыш.
Бутурлин усмехнулся:
— Да которые в каминах, в печах.
— А-а-а! — воссиял глазами Флор. — Не, не приходилось. Но всех трубочистов знаю. А что?
— А то! — рассмеявшись, Никита Петрович довольно потер руки. — Давай, зови сюда всех: Игната, Леньку. Не-е, трубы чистить вам не надо будет. Просто походите по домам — наниматься. А сами по стенам глазейте, ага!

* * *

Сэр Томас Кинемонд, шотландец, волею его величества короля Карла Густава коменданта крепости Ниеншанц проснулся нынче рано и, сделав обязательную выволочку слугам, пил утренний кофе в компании своей дородной супруги и двух дочерей-подростков. Коренастый, с вытянутым мосластым лицом и лихо закрученными усами, сэр Томас был нынче одет по-домашнему — в длинный атласный халат, называемый шлафроком, вошедший в моду совсем недавно, с легкой руки юного французского короля Людовика.
Лично намазав хлеб желтым коровьим маслицем, комендант лениво беседовал с домочадцами, одновременно просматривая рапорта, доставленные утром специальным курьером. Просматривать приходилось внимательно: ввиду присутствия в крепости высокого начальства — самого генерал-губернатора Горна — нужно было немедленно реагировать буквально на каждую мелочь, изображая самое искреннее усердие в несении службы.
— А это хлыщ с напомаженным щеками, он-то зачем приехал? — мадам Кинемонд, допив кофе, самолично налила себе еще одну чашку из надраенного до блеска кофейника.
— Ты про Мернера? — поднял глаза комендант. — Так он из Дерпта.
— Вот! Из Дерпта! — супруга сэра Томаса наставительно подняла вверх указательный палец. — А какого ж дьявола он сюда приперся? Небось, тебя собрался подсидеть?
— Ну, ты сравнила — Дерпт и Ниен! Хотя… Ниен-то побогаче будет, да. И поспокойнее.
— Поспокойнее? Это с этими-то русскими под самым нашим боком поспокойнее?
Дородная госпожа комендантша явно разволновалась, даже чуть было не пролила кофе на белоснежную скатерть, покрывавшую стол.
— Да уж, не только с русскими… — согласно кивнув, сэр Томас возмущенно взмахнул желтоватым бумажным листком — жалобой. — Вон, что пишут. Некий герр Бойзен, негоциант из Риги. Жалуется на нападение пиратов!
— Пираты! — разом ахнули дочки. — У нас?!
— У нас, у нас, — начальник крепости раздраженно покивал. — Дожили! Купец пишет, пираты напали прямо в дельте! На двухмачтовом судне. О! Кто-то из разбойников прикинулся лоцманом и посадил его корабль на мель!
— Лоцманом!
— На мель!!!
— Вот ужас-то!
— И все купеческое добро — разграбили! — хмыкнул сэр Томас. — Все унесли, до последнего гвоздика. Так купец и пишет, ага. Мол, посадили на мель его хольк…
— Хольк! — мадам комендантша жахнула ладонью по столу и громко захохотала, колыхаясь всем своим грузным телом. — Хольк! Ну и прощелыга этот твой купчина.
— Прошелыга? А что? Что такое?
— Ты знаешь, какие трюмы у холька, милый? Не знаешь. А я — знаю! Недаром мой папенька шкипером был. Так вот! Трюмы у холька очень и очень вместительные. Весьма! Туда целое стадо коров влезет, между прочим.
— Так ты хочешь сказать…
— Да! Не все у купца эти пираты вывезли, не все. Да, может, и не было никаких пиратов. Пьяный лоцман завел корабль на мель да сбежал — эка невидаль!
Выдав сие безапелляционное заявление, мадам Кинемонд вновь потянулась к кофейнику:
— Остыл уже… Марта! Да где там тебя носит? Марта! А ну-ка, сделай нам горяченького…
— Папенька, — подала голос одна из дочек, пухленькая, с удивительно милым, усыпанным веснушками, личиком. — А вдруг и правда — пираты? Русские, да?
— Ага, как же, русские! — насмешливо скривился комендант. — Куда им! Если это и пираты, так это датчане — точно… Ого! Вот еще рапорт. Какие-то неизвестные люди угнали с верфи господина Свенсона недостроенное судно.
— Недостроенное? — дочки и их дородная матушка недоверчиво переглянулись. — А зачем красть недостроенное? Да и как?
— Ну, оно уже на воду было спущено, — пояснил сэр Томас. — Только без парусов. Так пишут.
— Так, верно, это русские!
— Может, и русские. А может… Да сами знаете, тут ведь кого только нет! Ага… — допив остывшее кофе, комендант перебрал оставшиеся бумаги. — Кажется, последнее. Да. Некий герр Герхард фон Ванзее, суб-лейтенант. Мой непосредственный подчиненный…
— А это тот молоденький! — услыхав знакомое имя, тут же оживились дочки.
— Хм… молоденький. Тот еще прощелыга, между нами говоря!
— Да у тебя, Том, как послушаешь — все прощелыги!
— Ну, так ведь так оно и есть! Этот вон, проявляет бдительность… Мол, русского шпиона узнал! Этим немцам, знаете ли, везде русские шпионы мерещатся. Нет, вы только послушайте, что пишет! Он и его знакомый, некий Антон Байс, негоциант — тот еще фрукт, между прочим! Опознали… Опознали!.. в таверне «Три короны» некоего Никиту Буту… Бутю-р-ли-на… черт бы его… лоцмана. Между прочим, повешенного в прошлом году в моей крепости!
Мадам опрокинула на скатерть только что налитую служанкою чашку:
— Как это — повешенного?
— Да так! — побагровев, сэр Томас двинул кулаком по столу, так, что вся стоявшая на нем посуда подпрыгнула, жалобно зазвенев. — Так и пишет — повешенного! Мол, не того тогда повесили, помогли сбежать. А вы говорите — не прощелыга!
— Чушь какая-то, папенька!
— Вот и я полагаю — чушь! В таверне-то, с пьяных глаз, и не то еще увидишь. Бывали случаи… Да я не про себя!
Вздохнув, комендант взял салфетку и вытер выступивший на лбу пот:
— И все ж таки придется служебную проверку проводить. Ох, придется!
— По верфи?
— По висельнику! Эх, если б не генерал-губернатор… Эх!

* * *

Парни обрядились, как положено. Черные кафтанишки, на плечах — смотанные веревки с гирьками. Еще и лица в саже запачкали — настоящие трубочисты. В доме Алатыря Татарина, кстати, сыскалась не только бумага, но и графитный нюрнбергский карандаш! Алатырь все же работал на верфи!
Сойдя с парома, пошли себе, весело насвистывая, на центральные улицы, где располагались шикарные дома богачей. На Королевский, на Средней, на Выборгской домики стояли, словно с картинки, этакие разноцветные, облитые глазурью, пряники! Узенькие — по фасаду в два — три окна, трехэтажные, с вычурными горбатыми крышами. Вот ярко-синий, а вот — малиновый. Рядом — красный, зеленый, желтый. Встречались и менее яркие цвета — охра да палевый. Красиво — не оторвать глаз. Вот и парни засмотрелись, даже Флориан, хотя уж ему-то, казалось, и незачем — все же местный житель, ага.
Тихвинцам — Леньке с Игнатом (впрочем, каким тихвинцам — деревенским!) в диковинку было, что дома — каменные! — вот так вот, рядком стоят, на улице прямо! Никаких тебе заборов, собак — просто стучись да входи в дверь. И дворы все — за домами, сзади. Невидаль!
Встав у небольшого каменного крылечка первого же — на углу — дома, ребята переглянулись, и Флориан настойчиво постучал в дверь начищенной до золотого блеска тяжелой бронзовой ручкой.
— Трубы прочистить не надо ли?
Открыла, похоже, сама хозяйка — молодящаяся особа лет тридцати, одетая в глухое темно-бордовое платье из набивной мануфактурной ткани. Каштановые волосы женщины были расчесаны и заплетены в косу, уложенную на затылке в виде короны. Снизу оставались две завитые пряди, на лоб же ниспадала небольшая начесанная челка, немножко высветленная или просто выгоревшая на солнце. Узкое личико казалось вполне симпатичным, даже несмотря на слишком длинный нос.
— Трубы? — хозяйка сморщилась и покусала губу. — Ну… не знаю даже. Мужа-то сейчас нет…
— А давайте мы ваш камин поглядим, — мягко улыбнулся Игнатко. Улыбка его женщине, видно, понравилась.
— А, поглядите, ладно. Только недолго.
— Ага…
Тщательно вытерев башмаки об укрепленную у крыльца решетку, парни вслед за впустившей их дамой поднялись на второй этаж по узенькой, с фигурными балясинами, лестнице. Парадная зала оказалась не особо просторной, но весьма нарядной и светлой — все ж целых три окна, и окна довольно больших, не такие, как принято в русских хоромах.
В простенке, меж окнами, висели небольшие картины в позолоченных рамках. По знаку Игната — он был назначен в этой компании главным — Ленька и Флор сразу же бросились к расположенному в глубине залы камину, забранному узорчатой чугунной решеткой. Заглянув в трубу, Флориан тут же принялся что-то выпытывать у хозяйки, Игнатко же подошел к картинам… и разочарованно хмыкнул. Вместо планов крепости висевшие на стене картины изображали какие-то рощицы, поля с пастушками и прочие виды, называемые пастораль.
— Не, у вас все хорошо здесь. Покуда чистить не надо.
— Хорошо? Вот и славно. Спасибо, что зашли.

Не повезло парням и во втором доме, и в третьем, а вот в следующем, со стенами цвета золотистой охры, Игнат как раз и обнаружил то, что искали. Сразу же, едва только вошел, бросилась в глаза раскрашенная гравюра с изображением могучей пятиугольной крепости! Чтобы не оставалось сомнений, сверху даже шла надпись — «Ниеншанц», а в нижнем краю виднелось имя художника — Георг Швенгел, инженер.
Хм… инженер… Слово это Игнат знал и несколько смутился — инженер ведь, все-таки не художник. Хотя какая нынче разница? Картина-то вот она — висит.
— Напарники камин осмотрят, — вытащив карандаш и бумагу, пояснил отрок слуге. — А я тут пока углы замерю.
— Замеряй, — старый, с вислыми седыми усами, слуга равнодушно пожал плечами. — Я в саду буду. Как закончите — позовешь.
— Ишь ты, — поднимаясь наверх, покачал головой Ленька. — И не боится, что мы что-нибудь тут украдем.
Флор с удивлением обернулся:
— Трубочисты не крадут! И плотники не крадут, и прочие мастеровые. Крадут только бродяги, да.
Игнат управился быстро — тщательно перерисовав крепость, поднялся на второй этаж да, не скрывая радости, махнул рукой:
— Пошли!
Дело было сделано, да еще как! Делавший гравюру художник (вернее сказать — инженер) изобразил и пушки, да еще с указанием секторов обстрела!

— Добрая вещь! — встретив ребят у парома, оценил гравюру Бутурлин. Сам он тоже не тратил времени даром — сидел в «Тре крунер» да слушал разговоры захмелевших караульщиков, заглядывавших в таверну сразу после смены. Затем дождался приятеля — Йохана Фельтскога, — у которого уточнил количество солдат.
— Видишь ли, есть у меня знакомый суконщик. Он бы мог поставить сукно на всех.
— Хорошо бы, — с пониманием усмехнулся швед. — И мы б с тобой с этого поимели… Однако, увы! Вся экипировка за свои средства. Жалованье же получаем, ага.
— Жаль. И все же, сколько б мы заработать могли?
— Много! — Фельтског горделиво ухмыльнулся и подкрутил усы. — Пятьсот человек гарнизон!
— Да ну!
— Вот те и ну. Полтысячи! Из них только артиллеристов — целая рота! Да две роты мушкетеров. Сила!
— Сила, — лоцман согласно кивнул. — Ты говоришь — пятьсот человек… Так еще рота где? Ах да, тюремщики.
— Не тюремщики, а рота охраны.
— Да-да, охраны, ага…

Простившись с товарищем, Никита Петрович покинул таверну и неспешной походкою зашагал по булыжной мостовой к пристани. Денек нынче выдался не жаркий, но и не дождливый, славный. По всему небу висели светлые палевые облака, сквозь которые просвечивало неяркое золотистое солнце.
Выйдя на Ратушную площадь, молодой человек прошелся вдоль торговых рядков, выбирая, чтобы такого взять на обед, плавно переходящий в ужин. Можно было б, конечно, приказать слугам, но вот как-то забыл, а те — догадаются ли? Уж лучше самому купить то, на что падет взгляд, к чему лежит сердце. Может быть, вот этого карася или язя? Здоровущие — неудобно нести, да потом ведь и весь пропахнешь рыбой. Которую, впрочем, вполне можно найти и в Спасском, и гораздо дешевле.
— Курица почем?
— Три копейки, — торговец оказался русским, да и вообще, здесь, в пограничье, русские серебряные копейки были в большом ходу.
— А яйца?
— Тоже три копейки — полста штук.
Ну, не хватало еще яйца таскать… да и есть они у Алатыря.
— Осетра купи, господин! За ту же цену отдам. Добрый осетр, свежий, смотри…
Осетр… Да ну его к черту! Вообще, Бутурлин уже и раздумал что-либо покупать — вот еще, таскаться! Просто до парома оставалось еще примерно часа два. Два длинных дневных летних часа… надо было просто убить время.
Или нанять лодочника? Можно… Но лучше все же выпить у рядков пива — во-он, под навесом, на террасе…
— Доброе пиво, господин! Сколько кружек изволите?
— А кружка почем?
— Копейка! Ну, или можете шведской медью.
— Копейка так копейка… Давай — две.
Отпил… Вкусно! Улыбнулся… В мятущейся душе Никиты Петровича вставала, поднималась и ширилась некая гулкая и звонкая радость! Радость от того, что порученное ему дело уже, можно сказать, исполнено. План крепости — есть, вот он, в «кармане», небольшом, привязанном к поясу, мешочке.
Погладив мешочек, молодой человек довольно прищурился и поднял кружку. Имел нынче полное право! Еще б сейчас кое-кого навестить… Она, кстати, звала — но завтра. Завтра… С утра отправить парней в Тихвин, к Потемкину, а уж потом… Прежде чем вновь возглавить каперов, можно и расслабиться. Ах, Марго, Марго… Красивая молодая дева — и такая распутная. Что и говорить — маркитантка. Впрочем, последнее дело осуждать других. Марго… Маргарита… Красивое имя, да. Да и сама она — красивая. Но, главное — дело сделано.
Не выдержав, Бутурлин вытащил из «кармана» рисунок, сделанный нюрнбергским графитовым карандашом. Линии не очень-то ровные, кое-где и незаметны совсем — хитрые немцы хороший графит клали в концы деревянного футлярчика, а в середину что уж осталось. Вот и рисовали карандаши рвано… не то что французская пастель. Ну, уж какой сыскали.
Хорош, хорош план, славно! Все как на ладони. Вот тебе — стены, вот — бастионы. А вот и орудия с секторами обстрела. Старательный Игнатко даже подпись автора гравюры изобразил — «Георг Швенгелл, инженер». Инженер, ну, надо же! Человек, видно, почтеннейший, не какой-нибудь там бродяга художник.
Вот башни, вот ворота… вот двор с казармою и домом коменданта. А вот здесь — виселицы… Стоп!
Что-то вдруг привлекло внимание Никиты Петровича, какая-то почти незаметная, но досадная, мелочь. С планом что-то было не так. Нет, с первого-то взгляду все вроде бы хорошо и вполне понятно. Однако он-то, Бутурлин, в этой крепости был! Был и кое-что помнил. Хоть и немного, но… Ну, двор-то вовсе не такой — правильным пятиугольником. И выносных укреплений — равелинов — лоцман что-то не припоминал. Ну, точно — нет там равелинов… вроде бы.
На колокольне немецкой церкви звякнул колокол, отбивал время. Полчаса уже прошло или час… Нет, час — судя по звону. Молодой человек обернулся, глянул на шпиль… и замер. Вон — церковь, а вон, через неширокую речку — Ниеншанц. Так ведь, если забраться на колокольню…
Бутурлин так и сделал! Бросился к церкви, сунул пономарю пару медях, застучал башмаками по гулкой винтовой лестнице, быстро поднимаясь наверх. Выбрался на площадку — ахнул! Ну и красота же! Истинно — красота. Вон широкая Нева плавно несет свои воды, вон — деревянный мост, отсюда, с высоты, как игрушечный… Вон там, вдалеке — море, залив. Синий-синий, словно драгоценный камень — сапфир, камень повелителей мира!
А вот и крепость. Почти как на ладони. Не все, правда, видно, зато хорошо заметно, что углов-то — четыре! Четыре, а вовсе не пять, как на гравюре. Вон и казарма, и двор — неровный такой четырехугольник с бастионами по углам. Четырехугольник! А на плане… на плане-то углов — пять! Что же это за план такой? Да, господи — просто инженерная задумка, проект. Проект… это слово Никита Петрович знал, все же не чисто лесной житель, лоцман все-таки.
Этот вот инженер… как его… ах да — Швенгелл. Он просто задумал перестроить крепость, вернее, ему поручили. Он и составил план, попавший на гравюру — почему бы и нет? Красиво же! А украсить дом изображением родной крепости, как видно, хотели многие.
Да, крепость собирались перестроить, усилить — Йохан как-то обмолвился, говорил, и совсем недавно. Инженер Швенгелл… Интересно, он еще здесь, в Ниене? Впрочем, наверное, уже и некогда будет искать…
— Господин… сейчас звонить будем, — подойдя, несмело улыбнулся седой пономарь с тонкими, в чулках, ногами.
— Спасибо, старик, что позволил полюбоваться, — припомнив шведский, Бутурлин протянул церковному служителю маленькую — с ноготь — монетку. Серебряную.
— На вот.
— Благодарю вас, господин.
— Послушай-ка, любезнейший. Мне бы вот такую картину заказать. Для дома.
Лоцман показал старику рисунок:
— Только вот не то, что будет, а то, что есть. На память, да.
— Понимаю, — покивал пономарь. — Многие такое заказывают, словно поветрие. Сначала один заказал, на стену повесил, потом другой. Я, господин, художника знаю. Да его все, кому надо, знают, на Выборгсгатан его сестры, вдовицы, дом. Такой, темно-красный, узенький, в два окна.
— Та-ак… Говоришь, на Выборгской улице?
— Да, там сей господин и живет, когда приезжает. Сам-то он из Стокгольма.
— А…
— Зовут — Эрик Аспегрен.
— Эрик Аспегрен… — негромко повторив, Бутурлин вдруг улыбнулся. — Не только не запомнишь, но и не выговоришь. Ладно, завтра придется наведаться. Обязательно, да!

Свободного художника, господина Эрика Нилссона Аспегрена (точно — не выговоришь!) дома, увы, не оказалось, о чем и поведала вышедшая к неожиданному визитеру вдова. Еще достаточно молодая, лет тридцати, госпожа Шредер — так звали сестру художника и гравера — поглядывала на Бутурлина с нескрываемым женским интересом, так что Никита Петрович уж подумал было… однако припомнил вдруг Марго, и…
Эта как-то была не совсем в его вкусе — слишком уж дебелая, пышная, с поистине необъятной грудью и широким крестьянским лицом, мадам Эрика Шредер являла собой тот образец женской красоты, что так ценили великие художники Возрождения, картины которых лоцман видел лишь мельком.
— А вы, наверное, хотите приобрести картину? О, пожалуйста, проходите. Сюда, сюда, наверх… Грета, быстренько свари нам кофе! Э… господин…
— Шеннбранн, Георг Шеннбранн…
Георг Шенбранн — так звали одного знакомого шкипера, ныне уже покойного. Кажется, он был из Нарвы.
— Ах, господин Шенбранн, как хорошо, что вы зашли. Может быть, останетесь отобедать?
— С большим бы удовольствием, моя госпожа! Однако же, увы — время. У меня очень уж много дел. Вот, если на той неделе…
— Обязательно приходите, господин Шенбранн! Я вас буду ждать. Так вы выбрали картину?
— Да, вот эту возьму… И вот ту… И вот…
Дабы не вызывать подозрений при покупке картин, Бутурлин приобрел сразу три — один натюрморт и две гравюры. Конечно же, одна из них — с крепостью Ниеншанц! Все, как полагается — четырехугольником, с бастионами и пушками. Как есть!

Говоря вдове о некоем важном деле, Никита Петрович нисколечко не кривил душой. Именно сегодня его пригласила на обед та самая брюнетка, Марго, с которой он… Ах, Марго, Марго, забыть ли тот луг, ромашки, клевер?
Кстати, в крепости служил не только несостоявшийся жених девушки, но и два ее кузена. Один — простым солдатом, а другой — офицером. Кого-то из них Маргарита обещала позвать, познакомить. Не очень, правда, хотела, но Бутурлин уговорил. Мало ли, удастся что-то важное вызнать, в таком деле лишних свидетелей нет.
На узенькой улице Густава Вазы, что прилегала к Выборгской, молодой человек постучался в указанный дом, вполне себе приметный, правда, без особых красот — доходный. Апартаменты в нем сдавались, и красавица Маргарита, как видно, снимала… снимала…
— Вам на третий этаж, господин, — поклонилась вышколенная горничная в белом переднике и чепце. — Госпожа ждет вас.

Глава 7

Услыхав донесшийся с улицы шум, Никита встал с ложа и, набросив шлафрок, выглянул в открытое окно. Внизу, у дома, скандалили какие-то типы, похоже, что лодочники или какие-нибудь артельные мужики — карелы, финны, русские — из тех, что постоянно являлись в Ниен на заработки. О чем-то спорили — то ли кто-то у кого-то что-то украл, то ли перебил выгодный заказ на работу. До драки покуда дело не доходило, но, судя по всему, вполне могло дойти, и уже скоро…
— Что ты там такое увидел, мой дорогой? — подойдя сзади, Маргарита обняла любовника за плечи.
— Да так…
Повернув голову, лоцман поцеловал красавицу в губы. Поцеловал без особой страсти, скорей, с благодарностью, ибо на страсть пока что не было больше сил. Да и девушка тоже выглядела утомленной. Вот, отпрянув, прошлась по комнате, потянулась, словно кошка — восхитительно нагая, прекрасная…
— Ты очень красивая, Марго.
— Я знаю. Но ты все же уходишь.
— Пора. Есть еще много дел…
— Я понимаю…
Прихватив нижнее платье, Марго удалилась в умывальную комнату — слышно было, как звякнул рукомойник, выплеснулась в большой медный таз вода…
— Я бы тоже помылся! — со смехом выкрикнул молодой человек.
В ожидании, он вновь подошел к окну — спорщики уже разошлись, так ведь и не дошло до драки. Наверное, это и к лучшему — Никита Петрович не особо-то жаловал буянов.
Рыжее вечернее солнце клонилось к закату, отражаясь в широкой глади Ниена — Невы. По всему городу протянулись, легли длинные черные тени. Блестели на солнце шпили церквей, темно-голубое небо, чуть тронутое оранжево-палевыми облаками, казалось безмятежно спокойным, словно бы обладая той безмятежно-уверенной радостью, что есть у каждого истинно верующего человека. Впрочем, в те времена иных и не существовало.

Двое мужчин в обычном простонародном платье встали на углу, близ кустов шиповника и сирени. Встали так, чтоб не бросаться в глаза… особенно, если смотреть с третьего этажа доходного дома. Похоже, это были артельщики, те самые, что едва не затеяли драку… один из них. Только вот говорили они по-немецки, и по своим манерам казались людьми из общества. Да что там говорить, ежели эту парочку разглядел бы сейчас Бутурлин, так он, к немалому своему изумлению, тотчас признал бы в них старых своих, недоброй памяти, недругов — краснолицего парня, несостоявшегося женишка Марго, и немолодого щеголя с неприметным лицом — Антона Байса, что какое-то время именовался доверенным лицом герра Фрица Майнинга, негоцианта из Риги.
— Он там еще, — сузив глаза, прошептал «женишок». — Но, похоже, одевается.
— Не переживай, Герхард! Наш друг скоро выйдет, — Антон Байс негромко расхохотался, светлые, а, скорее, даже бесцветные, глаза его при этом оставались холодными и злыми.
— Скоро выйдет, — повторил Байс. — Бригитта уже подала знак.
— Правда? А я и не заметил.
Изумленно моргнув, Герхард повел плечом, снова глянув в окно…
— Да хватит уже таращиться! — строго прикрикнул напарник. — Еще узнает.
— Да не разглядит, — «женишок» шмыгнул носом и с неожиданной завистью причмокнул губами. — А все ж повезло этому дьяволу с Бригиттой. Повезло.
— Повезло тебе уйти от его шпаги! — хмыкнул господин Байс. — Меня предупреждали, что этот чертов лоцман — отличный бретер. Его учил сам Рибейруш! Ну, этот, повешенный…
— Да знаю. Он весь город учил. Говорят — бывший пират…
— Говорят… За то и повесили.
— Герр Байс, — Герхард вдруг дернулся, словно бы вспомнил что-то важное — так и впрямь, вспомнил!
— Герр Байс, помните, вы как-то спрашивали, не хочу ли я стать начальником городской стражи? Так вот — я готов.
— Хм… он готов! — снова рассмеялся щеголь. Да, он и сейчас выглядел щеголем, даже в простонародной одежке. Неприметный рабочий кафтан — но с красивым поясом, крестьянская, с вислыми полями, шляпа — но с пером, пусть и петушиным.
— Ты-то готов, мой друг. Однако, чтобы свалить Фельтскога, надобно сильно постараться. Ты же знаешь, кто его родственник!
— Ну да…
— Первый помощник коменданта крепости Ниеншанц… весьма и весьма солидная должность.
«Женишок» снова дернулся:
— Но Фельтског же… Он же с этим русским… Он его и…
— Это надо еще доказать! Или арестовать да подвергнуть пытке… Если появятся на то основания. Что ныне зависит от нас!
— Так мы и делаем…
— Делаем… Тсс! — похоже, он снова смотрит на нас. Уходим… — герр Байс поспешно надвинул на глаза шляпу. — Нечего тут шататься, ага.

— Ты что там увидел, милый? — Марго уже оделась — серо-голубое платье с серебристым набивным рисунком, с короткими рукавами и пышной юбкою очень шло ей. Тугой корсет подчеркивал талию, выпячивал через декольте грудь.
Бутурлин покусал губу: аппетитная все ж таки дева эта Марго! Но — грех, грех! Она ведь, поди, еще и немецкой лютерской веры — грех вдвойне. Ла-адно, замолим… На тихвинском-то посаде, к слову сказать, благодаря близости к границе, нравы были куда как свободнее, чем в Москве, и это несмотря на хозяина — монастырь.
Никита Петрович тоже сходил, умылся, затем натянул на рубаху камзол, да поверх него — плащик, мало ли — дождь? Уж здесь погода такая.
Девушка вдруг рассмеялась, фыркнула:
— Ой, Никита! Ну, у тебя и одежка, да!
— А что тебе не по нраву? — недовольно буркнул лоцман.
— Ты, конечно, извини, милый… — обняв Никиту за шею, Марго покусала губу. — Скажу прямо — такой камзол, как у тебя, носили лет двадцать назад! С такими-то буфами, разрезами…
— Да ну! — оглядев свою курточку, несколько обиженно протянул молодой человек. — А у нас в Тихвине…
— Вот именно, что у вас! В какой-то там дыре.
Тряхнув темными цыганскими локонами, красотка расхохоталась в голос и вдруг, быстро прижавшись к Бутурлину, чмокнула его в щеку:
— Ну, не обижайся, ладно? Просто ты такой… такой видный мужчина и вот… Выглядишь так, как будто из дальней деревни приехал дрова купить!
— Да дров-то в деревнях хватает, милая!
— Ну, значит — козу продать. Не важно, — безапелляционно завила Марго. — Тебе надо вот… вот темно-голубой бархатный полукафтан… или камзольчик — короткий, очень короткий, и с короткими же рукавами, так, чтоб видна была сорочка… а сорочка обязательно должна быть шелковая, шикарная, дорогая! И по всему камзолу такие мелкие жемчужные пуговицы. Далее — широкие штаны… без всяких вырезов, буфов. Длинные шерстяные чулки, подвязки… туфли с блестящими пряжками, а лучше — с шелковыми бантами. Да-да, с бантами, такими огромными, такими… И — красные каблуки! Шик!
Выслушав все, Бутурлин все же обиделся:
— Ну, уж ты скажешь! Красные-то каблуки у нас только девки носят.
— Ой, да ла-адно! — презрительно хмыкнув, красотка замахала руками. — Будто я не видала, как дворяне русские одеваются — как павлины все! Да еще и шубу летом напялят… и этот, как его, с длиннющими рукавами кафтан…
— Ферязь!
— Вот-вот! Скажешь, удобно?
— Ха!
— Вот и говорю — ха! — девчонка уперла руки в бока, раскраснелась. Ах, как она была сейчас хороша! Эти щечки, локоны, глазки горящие… Чертовка! Как есть — чертовка. Грех, грех… едва отмолить. С другой стороны, и «поганое» немецкое платье носить — грех, так что уж — одним больше, одним меньше. Потом — скопом — отмолятся.
— Вот прическу твою возьмем, — распаляясь, продолжала Марго. — Ну, кто сейчас так ходит? Только какие-нибудь лесные жители, лешие, как у вас говорят.
Бутурлин невольно попятился:
— А с прической-то что не так?
— Все не так! Ее у тебя нет просто. Обкорнался, черт-те как — и все. Бородища еще…
— Не такая уж и большая… Не видала ты бород! — вспомнив князя-воеводу Потемкина, невольно улыбнулся Никита. Вот там уж борода так борода! Всем бородам бородища! И шубу князь носит, и ферязь… И при всем при том — человек дельный, без всякого чванства! Не то что иные…
— Бороду надо сбрить — абсолютно! И усы… — красотка сделала вид, что клацает воображаемыми ножницами. — Подстричь. Да помоднее. Оставить так вот… стрелочками, ага… Шевелюру же надобно отрастить! Желательно потом и завить, и осветлить… Хотя сойдет и парик. Только что с ним не особо удобно. Но привыкнешь.
— Парик? — не на шутку изумился лоцман. — Это вот… из чужих-то волос который?
— Из бараньей шерсти можно.
— Из шерсти… Я что — баран?
— Ой, милый… Уймись! — отскочив в сторону, девушка шутливо погрозила пальцем. — Я просто тебе рассказываю, что и как сейчас носят.
— Ну, хорошо — короткий камзол, шелковая рубаха, туфли с бантами… — молодой человек устало покачал головой. — Но парик! Правду сказать, здесь, в Ниене-то, я мало кого в париках этих видал!
— Ха! В Ниене! — дернув шеей, Марго презрительно скривилась. — Да Ниен, если хочешь знать, точно такая же дыра, как и твой Тихвин! Да и Стокгольм от них не далеко ушел.
— А что ж тогда не дыра? — распалился, в конце концов, и Бутурулин. Обидно ему стало вдруг за родную сторонушку, и даже за Ниен…
— Я сказала бы — Лондон, — устремив глаза в потолок, задумчиво протянула красотка. — Коли б не этот мужлан Кромвель. Говорят, он велел перерезать в Англии всех дворян! И издал строгий указ — чтобы все ходили в черном. Только в черном, без всяких украшений. Вот ужас-то, верно? Вот ведь бедолаги-то! Забитые все…
— Да, пожалуй, — вспомнив ушлого капитана Смита, Никита Петрович хмыкнул. Пресловутый капитан шхуны Джон Смит ведь тоже был англичанин, однако забитым бедолагой не выглядел. Так, может, от Кромвеля и сбежал?
— Нет, не Лондон, — покусав губки, Марго подошла к окну. — Скорее — Мадрид, Париж… Ах, Париж!
— Ты там бывала?
— Пришлось…
Какие чувства испытывал Никита к этой молодой и, несомненно, развратной особе? Ну, конечно же, с любовью они не имели ничего общего, разве что с любовью плотской, той, что от дьявола. Ах, грех, грех… И Марго — грешница, и он, Бутурлин — тоже.
С другой стороны — зачем же так казнить себя? Ну, согрешил, но… Чем Марго хуже другой красавицы — Серафимы? Серафима, к слову сказать, холопка, раба — имущество Никиты Петровича, так что с ней, если уж на то пошло, еще хуже выходило, еще пошлее. Марго хотя бы свободная женщина… и очень даже неплохая, по крайней мере, так молодому человеку казалось, когда он спускался по лестнице, охваченный не ко времени пришедшими думами. Вспомнил вдруг Аннушку — как же без нее-то? Анна Шредер, это же просто ангел, ангел во плоти! Золотисто-каштановые локоны, небесно-голубые глаза, брови чернее спинки жука, тонкие ручки, такая упругая, но еще небольшая, еще толком не развитая, грудь, пленительная улыбка…
Аннушка… Что же, выходит, он ее предал? Бутурлин усмехнулся, подумав вдруг, что некоторые святоши из его знакомых лютеран, верно, так бы и посчитали. Только вот все друзья молодого помещика непременно сочли бы иначе! Ну, подумаешь… Он же тело тешил, не дух, а тело — грешно, по природе грешно и ничего уж с этим не сделаешь. Разве что усовестить свою плоть веригами или плетьми — так Никита ведь не монах. Да и имеет ли кто право судить его? Сказано ведь — не судите, да не судимы будете. Вот и он сам — какое он право имел осуждать ту же Маргариту? Ну, ведь, правду сказать, осуждал, осуждал же… где-то в глубине души.
Но он ей ничего не обещал! И темнокудрая красавица тем и довольствовалась, никаких обещаний не просила, даже подарков, и тех… Ах, конечно!
Замедлив шаг, лоцман стукнул себе по лбу. Ну, какой же он все же дурень! Экий, право слово, дурень, леший неотесанный, права оказалась Марго, когда над ним посмеивалась, ох как права. Ну, как же подарка-то не прихватил, ничего подарить деве не догадался. Ничего! Уж при следующей встрече — обязательно! Они, правда, на какое то точное время не договаривались, просто Бутурлин обещался заглянуть еще, и Маргарита вроде бы ничего против не имела… или не сказала, пес ее…
Подарить! Обязательно подарить и не скупиться; жадничать русскому дворянину не к лицу! Особенно — в отношениях с женщинами, вот уж тут Никита Петрович поступал совсем на европейский манер, как у всех благородных людей принято. Поскольку Ниен — это уже Европа, и сам он — лоцман — давно «обнемечился», как заметил когда-то один знакомый дьячок. Да что там он… Весь Тихвин, почитай, со свеями да немцами связан, во многом на торговле с ним живет, и живет богато, всем бы так! Игумен Богородичного монастыря, что владел посадом, все это прекрасно понимал и многие послабления делал. Чай, не дурни были — умны!
Что же, ах, что же Марго любит? Она, кончено, гулящая, но все же нраву не злого… а как искусна в постели… Славно! Тьфу… То есть — наоборот: Господи, упаси!
Бутурлин едва не споткнулся и, свернув за угол, на Выборгсгатан, направился к пристани. Из распахнутой двери таверны (не «Тре крунер», эта называлась «У дуба») пахнуло табачным дымом. Лоцман невольно поморщился — табачищем он не поганился, хватало и чего другого. Правда, многие из его добрых знакомых, даже тихвинцев или там псковичей — баловались, дым пускали. Такое в Тихвине с рук сходило, да и в Новгороде, и в Руссе… А вот попробовали бы на Москве покурить — живо бы угодили под кнут! Ужо отпробовали бы… Лют патриарх Никон, лют, говорят — на место самого царя себя ставит. Ничего! Алексей Михайлович его живо укоротит, хоть и прозван Тишайшим. Прозван-то прозван — да в тихом омуте, сами знаете, кто…
Что же она любит, эта чертовка Марго? Ха! Да как это — что? Да все, что дамы из общества любят, то и она, даже больше еще. Перчатки, браслеты, кольца, веер…
Веер… Тут же было рядом что-то… Вот, как раз у пристани… Да! Вот она, лавочка: «Негоция Свена Сноррисена. Товары из колоний». Ну, если не там, то…
Решительно толкнув дверь, Никита Петрович спустился на три ступеньки вниз, оказавшись в полутемной зале, освещенной дрожащим светом свечей. За прилавком, заставленным всякой всячиной, возникла сутулая фигура в длинном темном кафтане с большими блестящими пуговицами.
— Мы уже закрываемся… Хотя для столь солидного господина всегда приятно сделать исключение. Что вам угодно, любезнейший? Может, что-нибудь подсказать? Вам, несомненно, нужен табак… Ах, нет! Тогда вы ищете подарок? Я угадал? Скажите же, кому? Мужчине? Женщине?
— Одной юной… но уже весьма самостоятельной особе…
— Ах да, да — юной особе! Как же я сразу не сообразил, старый дурак.
— Дурр-рак, дурр-рак, дурр-рак! — заскрежетали прямо позади Никиты.
Молодой человек тут же отскочил, выхватил нож… и выдохнул, увидав большую лимонно-желтую птицу, сидевшую в подвешенном к потолку кольце. Именно птица и говорила, и в том не было ничего чудесного — такое говорящее чудо Бутурлин видел уже не раз, именовалось сие божье творение — попугай.
— Осмелюсь предложить замечательную табакерку! Ах, понял, понял — лучше вот это зеркальце… А вот, обратите внимание на пудреницу. Настоящие сапфиры и золото!
— Сапфиры, говоришь? А что-то они не сияют, не радуют глаз!
— Так, мой господин — свет-то какой! Хотя… — продавец — желтолицый старик с длинным, с аккуратной горбинкою, носом — доверительно понизил голос и наклонился. — Говорят, в Париже и Амстердаме умеют шлифовать драгоценности. И тогда камни сияют, как солнце! Да-да, мне говорили именно так. Так что скажете насчет пудреницы? Всего десять талеров. Вам отдам за семь.
— С-спасибо, — услыхав цену, лоцман отшатнулся от прилавка. — А случайно веера нет?
— Нет ли у меня веера? — философски скривился старик. — А чем же, по-вашему, я тут торгую? Досками или икрой? Или, может быть, дегтем? Ну, как же! Конечно, веер… Вот, извольте… выбирайте… Это из страусовых перьев… этот — дешевый, из петуха… Ну, как?
— Да вроде все красивые, — Никита Петрович озадаченно покачал головой. — Не знаю, какой и взять.
— Тогда осмелюсь посоветовать вот этот, с бамбуковой ручкой. Он складной, видите — и как играет шелк!
— Славно! — оценил Бутурлин.
И впрямь, вещица оказалась красивой, изящной и с неким вызовом — как раз для таких, как Марго! На желтом шелке черной и красной тушью были нарисованы иероглифы. Что они означали — бог весть, но красиво, красиво, не оторвать взгляд.
Продавец просил за веер три талера, сошлись на одном — полкоровы! Денег было не жаль, Марго — девка хорошая.

— Вот он, выходит, — герр Антон Байс и его молодой помощник Герхард следили за лоцманом от самого дома Марго.
Сперва прятались, но вскоре посчитали, что и не надо. Русский головой по сторонам не вертел, лишь иногда останавливался, что-то шептал да смотрел в небо. Только потом зашел вот в москательную лавку.
— Негоция Свена Сноррисена, — вслух прочел Герхард. — Я запомнил, господин Байс.
— Хорошо, — пожилой щеголь покивал и задумчиво протянул: — Посмотрим, куда он пойдет еще.
— Думаю, что домой, спать.
— Х-ха! Ты бы вот так просто ушел от Бригитты? Вот и он вернется.
— Там мы его и…
— Нет! Пусть выболтает как можно больше. Схватить мы его всегда успеем. Куда он денется-то, а?
Оба негромко расхохотались и следом за лоцманом подались в таверну «Тре крунер».

В таверне дым стоял коромыслом. В буквальном смысле слова! Команда с недавно зашедшего голландского судна бурно отмечала день ангела своего капитана. Судя по разбойничьему облику последнего, тут, скорее, следовало бы отмечать день дьявола, а вовсе не ангела. Отчаянно сквернословя, капитан тряс растрепанной бородой и грозил кулачищем непонятно кому:
— Это — табак? Нет, я спрашиваю, это табак, парни? Десять тысяч чертей! Не видели вы табака с Явы!
Но, в общем, вели себя прилично, особо не буянили, морды никому не били. Тем не менее, заглянув внутрь, Никита Петрович предпочел ждать приятеля на террасе — рядом с входной дверью, прямо на улице были выставлены столики, часть их которых уже была занята, и вот только один — угловой — свободен. Там молодой человек и устроился, потягивая пиво, ждать приятеля.
Фельтског долго ожидать не заставил, явился вовремя, как и договаривались — сразу после вечерни. Вообще-то городской устав запрещал держателям питейных заведений работать после вечерней зари — а она приближалась! Однако здесь, в Ниене — как, говорят, и в Швеции — делали скидки на местный колорит: ночи-то стояли светлые, «белые».
— Устал, — усевшись рядом с приятелем, начальник королевской стражи тотчас же намахнул кружку. — Нет, ты представляешь, друг! В крепости нынче столько начальников… опасаются русских! Вас!
— И что с того? — меланхолично уточнил Никита.
— Да ничего, — швед махнул рукой. — Вот я и говорю — город-то к осаде не готов вовсе!
— Как это — не готов?
— Да так! Никто не готовится, не делает никаких запасов, — явно горячился стражник. — Все живут, как и жили, спокойно, ни в чем себе не отказывая. Ну, наро-од! Уж, коли вы опасаетесь варваров… Ой, извини, друг, если обидел. Не принимай на свой счет, ладно?
Бутурлин махнул рукой:
— Ладно. Как насчет нашей меди?
— Скоро все будет! — с улыбкой заверил капитан. — Вот уедет начальство. Этот чертов генерал-губернатор и его прихвостень из Дерпта.
Да, что и говорить, Дерпт уже был шведским, шведскими стали и Рига, и Ревель, и Нарва, да и вообще — Балтийское (Варяжское) море грозило вот-вот превратиться в шведское озеро. Да что там, грозило, превращалось уже прямо на глазах и очень быстро! Около года назад, в тысяча шестьсот пятьдесят четвертом отреклась от престола шведская королева Кристина, на ее место сел Карл Густав — амбициозный, энергичный… и не такой уж и глупый, как то обычно свойственно молодым. Отбив у Речи Посполитой ту же Ригу, Карл Густав и дальше не собирался давать полякам спуску, наоборот, пытался задружиться с литовцами, жившими с Польшей в одном государстве.
Тяжко приходилось Речи Посполитой, да что там и говорить. И пары лет не прошло после Переяславской рады, после того, как вся Правобережная Украина примкнула к Москве, отпав от Польши, а уже поляки захотели дружить с московитами. Дружить, простив шведов, ибо уже становилось так — или-или. Или Речь Посполитая — или Швеция. И воинское счастье явно клонилось в пользу последней.
Везде — от Балтийского моря до Черного — Швеция! Шведы щемили и Россию, по Столбовскому договору отдавшему много чего. Корела и Орешек-Нотебург, Ивангород и Копорье… В случае чего — не поздоровится ни Новгороду, ни Пскову. Тем более не так уж и давно Новгород был под шведами… и многие его жители тем вполне довольствовались. Очень даже. Ежели б еще его величество налоги уменьшил…
Да еще совсем не оправилась русская земля после Смуты, еще хитрили-мутили бояре, нашептавшие царю-батюшке велеть по всей России принимать медные деньги наравне с серебряными (по той же цене, ага!). Да еще Никон со своей реформою! Люди нищали, все больше и больше становилось недовольных, еще немного — и восстанут людишки, и вот тогда придут щведы…

— Хорошие у вас, русских, мушкеты, — хватанув вторую кружку, признался Фельтског.
Бутурлин покривил губы:
— У нас не мушкеты, Йохан. У нас пищали. Чуть менее мощные, чем мушкет… но лучше, чем аркебуз.
— Пист-чали… С кремневым замком?
— Есть и с кремневым.
— Вот! — капитан стражи наставительно поднял вверх большой палец. — Есть. А у нас — нет. Даже в крепости — нет. Одни фитильные замки. А если дождь, сырость? Да тот же ветер…
— Ветер и кремням помеха… — отмахнулся Никита Петрович. — Крышку с затравочной полки надобно быстро отодвигать. И обратно же — задвигать. Не у всех получается. Сноровка нужна, да. Так что там с медью?
— Говорю же — ждем. Я дам знать. Ты не шатайся покуда — опасно. Вдруг да узнает кто?
— Меня — да узнает? — расхохотался лоцман. — Ты сам-то сразу признал? А уж сейчас… на бородищу мою погляди! Из-за нее уже и девки не любят!
— Ну да, ну да, не любят… То-то ты веер купил! — Йохан кивнул на засунутый за пояс Бутрлина веер и ухмыльнулся.
— Ну, это так… тихвинским своим везу.
— Ага, тихвинским… В теремах тараканов бить!
Никита Петрович не выдержал, расхохотался — рассмешил швед. Да тот и рад — и сам заулыбался, поднял кружку:
— За нас с тобой выпьем, Никита! Ты это… — швед вдруг стал серьезным, как никогда. — Знай. Ежели вдруг меж нашими странами война… я с тобой лично воевать не буду!
— И я с тобой не буду. Чего ради нам воевать?

Герр Антон Байс с Герхардом расположились на углу, рядом, внимательно наблюдая за встречей.
— Я же говорил, что Фельтског приложил руку к побегу этого русского! — скосив глаза, торжествующе заметил «жених».
Байс покивал:
— И значит — его родич, секунд-майор Хольберг. Но свалить его будет непросто, сразу тебе говорю. Слишком уж влиятелен, да и комендант его ценит. Ничего! Побег заключенного — это прямое предательство! Свалим.
— Так, может, пора написать уже на этого Фельтскога хороший донос?
— А, пожалуй, уже и пора, — подумав, покивал щеголь. — Не анонимно, я подпишусь и ты — тоже. Скажем, случайно увидели повешенного… Очень удивились и, как могли, проследили.
— Думаете, капитана сразу же арестуют, герр Байс?
— Арестуют, да. Только писать надо на имя генерал-губернатора Горна, пока тот еще здесь.

Простившись с приятелем, слегка захмелевший Бутурлин направился было к пристани, но почти сразу передумал и, погладив лаковую ручку веера, повернул обратно, в доходный дом. Ниен — маленький город, все близко, и уже очень скоро молодой человек стучался в знакомую дверь.
Отворила горничная. Увидев Никиту, удивленно приподняла бровь:
— А мадам Марго нет. Ушла. Куда — не сказала. Судя по вечернему платью и заказанной карете — отправилась на какой-нибудь бал. Их нынче много.
— Жаль, — искренне огорчился лоцман. — А, впрочем — пусть себе веселится. Вы не могли бы передать… вот это…
Молодой человек протянул горничной веер.
Девушка поклонилась:
— О, да, конечно. Не извольте беспокоиться, господин. Сразу же передам, как только госпожа вернется.
— Ну, вот и славно.

Когда Бутурлин вышел из дома. Байс и Герхард переглянулись.
— И что он все сюда таскается? Так понравилась Бригитта-Марго?
— Бригитта любому понравится, — презрительно усмехнулся негоциант. — Правда, в последнее время я все время спрашиваю себя — а не слишком ли много стала эта девочка знать?
«Женишок» недобро прищурился, некрасивое лицо его стало еще угрюмей:
— Так, может, ее того…
Он чиркнул себя пальцем по шее. Весьма красноречивый жест.
Господин Байс дернул шеей:
— Можно и того. Даже нужно. Но, однако же, не сейчас. Позже.
— А с Жозефиной что? Они ж подруги.
— Думаешь, Бригитта может ей что-то разболтать? Что ж… тогда обеих. Сам и исполнишь.
— С удовольствием, герр Байс! — В глазах Герхарда вспыхнула на миг самая гнусная радость, радость осуществления давно задуманной мести. — А то строят из себя… Шлюхи!
— А наш герой, кажется, собрался на тот берег, — сворачивая за торговые рядки, показал купец. — Беги к лодочникам, друг мой. Нет-нет, не сейчас… дай ему отчалить… ага… можно, пошел.

* * *

Опанас Паисьев сын по прозвищу Ровинь караульную службу любил не особенно. Заступая на вахту, всегда ворчал, рад был бы хоть с кем-нибудь поменяться. Скучал детинушка на посту — мочи нет! Обычно ведь ничего не происходило — никто на шняву не рвался, не нападал, совсем наоборот даже. Однако назначенный шкипером Петруша Волк оказался человеком неумолимым. Сказано — надо вахту нести, значит, все и будут нести — по очереди. И никому не позволено отлынивать, пусть только попробует кто, ага!
Со всеми спасскими ватажниками новоявленный шкипер переговорил лично, к каждому присмотрелся, о каждом составил свое личное мнение, каждого приставил к делу. Кого — на паруса, кого — в абордажную команду, а тех, кто поумнее — к пушкам. Четыре двенадцатифунтовых орудия — это уже было кое-что, плюс еще парочка снятых с «Красы морей» кулеврин. Да и мушкеты не приходилось сбрасывать со счетов: тяжелая пуля проламывала корабельный борт на раз. Конечно, с близкого расстояния.
Ровиня к парусам не подпускали и мушкета тоже не доверили, дали в руки широкую абордажную саблю, чему детинушка оказался весьма даже рад! Он с детства привык всех своих врагов терзать, рвать, отсюда и прозвище — Рвинь — Ровинь, буквицу «о» уж для благозвучия вставили. Так что сабелька — самое что ни на есть то, что нужно. В абордажном бою Ровинь, пожалуй, превосходил многих — и на хольк, вон, взобрался первым, а уж дальше пошел крушить, только кровавые брызги летели — раззудись, плечо! Нравилась детинушке кровавая схватка, чего уж… А вот ждать да в карауле стоять Опанас страсть как не любил. Потому как — скучно. Недаром ведь в народе говорили: ждать да догонять — хуже нету.
Иные вот как-то к вахте да караулам притерпелись. Кто как выкручивался. Кто-то сам про себя загадки разгадывал, кто-то сказки вспоминал от нечего делать, иные же учили назубок паруса — все эти брамсели, марсели и прочие гроты — язык сломаешь, не выговоришь! У Ровиня ни к какой учености душа не лежала, а потому на вахте он предпочитал подремать… так, одним глазком только, мало ли — проверит Петруша Волк. Шкипер нраву крутого — бывший злодей, разбойник, пират… Впрочем, почему бывший? Все они тут лиходеи, все.
После отъезда господина Бутурлина верные ему каперы продолжали бороздить дельту Невы, словно жаждущие добычи волки. Так ведь и жаждали, просмотрели все глаза да захватили парочку морских баркасов, принадлежавших выборгским купцам. Баркасы привели к схрону, да там покуда и бросили, закидав для маскировки ветками. Топить суденышки у шкипера не поднималась рука, а людей не хватало: те, что были, едва управлялись со шнявой. В принципе, при спокойном ветре на баркасах хватило бы и пяти-шести человек палубных, но вот если менять галсы, а тем паче — на кого-то нападать, стрелять… В общем, стояли пока баркасы до лучших дней. Да и пес с ними! Ровиню-то было все равно.
Стояла уже середина ночи, ветер стих, и ветви росших на берегу деревьев корявились черным траурным кружевом на фоне белесого неба. В лесу шелестели крыльями птицы, кто-то пищал, а вот и зарычали, завозились… Потом все стихло — наверное, лиса поймал мышь. Или сова — хлопнула крыльями какая-то крупная ночная птица. Неподалеку, в болотине, вдруг закричала выпь — весьма кстати разбудив задремавшего у мачты Ровиня. Тут же с берега донеслось протяжное:
— Корела-а-а!
— Ла-а-дога! — откликнулись в другой стороне.
Тут настал черед и вахтенного.
— Копо-орье! — выкрикнул детинушка в ночь.
Крикнул и снова принялся дремать — знал, теперь уж до переклички часа полтора точно. Правда, часы ночные короткие, в два раза противу дневных, но ничего, вздремнуть можно.
Задремал бы Ровинь, проспал бы почти до утра, правда, вот не успел. Что-то треснуло в кусточках неподалеку. Что так могло? Может, зверь какой? Та же лисица или енот… волки? Не-ет, зверь так не ходит… ну, разве что медведь или лось — и те стараются обойтись без лишнего шума. Лес для зверя — дом родной, чего там шуметь-то? Ежели напугать кого — тогда да… И кто кого пугал?
Детинушка все же был охотником и, говорят, неплохим, любил это дело и знал… в отличие от чего другого. Вот этот странный треск очень не понравился парню. Так мог треснуть сухой сучок под ногой путника! Один сучок треснул… а уж дальше неведомый ночной гость стал куда осторожней, уже больше ничего не трещало.
Гость… или — гости? Берег, лес, между прочим, совсем рядом, пара шагов. Ловкому человеку ничего не стоит забраться на судно… да ножичком вахтенному по горлу — оп! И все дела.
Ух-х!
Совсем сон пропал у детины. Так ведь правда и есть — вдруг да кто с ножичком? Ведь сами-то собою сучки в лесу не хрустят. Так что ж делать? Тревогу поднять — засмеют, скажут, хруста испугался. Тогда последить — не спать только. Не спать…

— Тихо ты! — обернувшись, прошептал Хейкки. — Под ноги смотри…
— Ага, увидишь тут… — круглоголовый Урхо, невзначай наступивший на сучок, смущенно замолк. И впрямь — что тут скажешь? Облажался, а еще охотник, ага.
Не надо так, надо наоборот — выделиться! Сегодня важное дело, ночная охота, вылазка… Ежели повезет, у чужаков все добро можно отнять! Которое они сами у кого-то уже отняли.
— Вон овраг, за орешником, — остановившись, Хейкки покусал губу. Он был в этой паре старшим, и много чего понимал. Здесь, где-то рядом с оврагом, с разбойничьим схроном, обязательно должен быть страж, а то и не один… Ну, конечно же не один, а по крайней мере двое. В начале оврага и в устье. Так, да! Один «Корела» кричал, второй — «Ладога». Тот, который в устье — их, Хейкки и рыжего Урхо. Его парням и надо убить. С другим же справятся остальные.
Аухтуа, Расвала, Лахта — из трех деревень собрались нынче мужики да парни. У лиходеев поживу отнять — чего бы и лучше? Потому как не так уж и много этих лиходеев, около пары дюжин. А горячих финских парней — четыре десятка! Все — охотники опытные, меткие стрелки. Луки охотничьи, самострелы… Ножи парни тоже кидали метко! Настоящий финский нож — он любого самострела стоит. Ко всему еще и мушкеты имелись — целых пять! Ну, это уж по кораблю палить, по палубе — в свое время.
— Тсс! — приложив палец к губам, Хейкки смахнул со лба белобрысую челку и затаил дыхание.
Напарник его, рыжий круглоголовый Урхо, тоже прислушался… Оба парня услышали разом — неподалеку кто-то всхрапнул! Ну да — так и есть… Словно потряс головой караульщик, высморкался, пытаясь справиться с наваливающимся сном, глубоким и крепким.
Неслышными змеями скользнули финские парни в траве меж деревьями — вот и орешник, овраг… И страж! Во-он темнеет фигура прямо за кустами. Зря он так встал — снизу-то, с травы, на фоне белесого неба — видно. Ну, что ж…
Усмехнувшись, Хейкко вытащил нож и, привстав, метнул… От плеча, почти без замаха… Прямо в горло врага! Захлебываясь собственной кровью, караульщик повалился в овраг… не сказать, чтобы так уж беззвучно.
— Подай знак, — вытирая от крови нож полою кафтана, Хейкки обернулся к напарнику.
Рыжий кивнул и, приложив руки ко рту, протяжно пропел иволгой. Чуть погодя, с другой стороны оврага, донеслось кукование кукушки…

Не показалось! — сбрасывая остатки сна, ахнул про себя Ровинь. Вражины кругом! Так и есть. Ходят по всему лесу, подбираются, окружают… знаки другу другу подают. Ну, не поет иволга ночью! Да и кукушка по ночам редко кукует… Не-ет, не птицы это — враги!
Недолго думая, детинушка бросился к капитанской каюте, толкнул дверь, зашептал:
— Господин шкипер…
— Что тебе? — опытный пират, Петруша Волк проснулся сразу, словно бы и вообще не спал.
— Птицы… не те… Чужие… Враги! — путано доложил вахтенный. Он вообще был не силен в докладах…
Однако шкипер понял всё.
— Тсс! Буди боцмана… пусть будит всех… Готовьте пушки. Стрелять по моей команде… И тихо всем!
Зашлепали по палубе босые ноги матросов… Боцман цыкнул — все стихло… Прячась за фальшбортом, канониры заряжали орудия, матросы же — мушкеты.
Две пушки размещались по правому борту, две — по левому, сразу же за которым чернел смешанный лес.
— Фальконеты — на левый борт, — шепотом распоряжался Петруша. — Как мушкеты?
— Готовы к бою!
Канониры запалили фитили… закатили в стволы двенадцатифунтовые ядра.
— Славно… — ежась, каперский шкипер зябко потер руки… Хотя нет, вовсе не зябко — азартно! И такой же азарт сверкал в его темных глазах.
Все ждали… ждали, непонятно чего. Нападения шведов, чужих кораблей… или…
По левому борту, в лесу, истошно завопила выпь!
— Левый борт… Огонь! — тотчас же приказал шкипер. — Огонь!
Пушки и мушкеты грянули разом. Судно дернулось, подпрыгнуло на поднятой волне.
И, похоже, залп достиг цели. Те, кто готовился напасть, сразу же понесли потери. Еще до начала боя! В лесу послышались крики… затрещали ответные выстрелы…
— Пять мушкетов… — по звуку определил Петруша Волк.
Зазвенев в воздухе, воткнулась в мачту стрела… длинная, дрожащая, злая… затем — рядом с ней — короткий арбалетный «болт»…
— Луки и самострелы, — шкипер покусал усы. — И конечно же, лиходеев не меньше полсотни человек. Иначе бы не посмели… Отдать концы! Уходим… Залп!
Окутанная пороховым дымом, шнява «Святой Александр» подняла небольшой парус на бушприте — блинд — и, уловив порыв утреннего ветра, отвалила от берега. Снова грохнули пушки…
— Лодки! — глянув на правый борт, Петруша указал мушкетерам новую цель. — Готовсь… Залп!
Тяжелые мушкетные пули вспенили воду протоки. Затем грянули фальконеты. Затрещали веслами и лодочные борта…
— Так их! — довольно расхохотался шкипер. — Вот вам, ага!
Абордажа не случилось. Оставшиеся на плаву лодки врагов предпочли тут же ретироваться… Судно уходило в море. А вот схрон пришлось отдать. И баркасы. Их все равно было не увести. Что же касаемо часовых — то их убили сразу.
— Курс — остров Котлин!
Выйдя в море, шнява подняла паруса, окрасившиеся утренней зарею. Легкий попутный ветер гнал судно по голубовато-серым волнам, гнал навстречу новым победам.
— Ушли, — перекладывая штурвал, старый пират усмехнулся. — А ведь могли бы и не уйти, да. Ровинь!
— Да, господин шкипер!
— С будущей добычи три талера — твои!
— Рад стараться, мой господин!
— Боцман! Наши потери?
— Трое убитых и пятеро раненых… их них один — тяжело. Стрела угодила в грудь.
— И еще двое часовых… Плохо! — вздохнув, Петруша Волк покачал головой. — Что ж, явится Никита Петрович, пусть думает — где взять людей.

* * *

Бравый капитан городской стражи господин Йохан Фельтског на следующее утро вовсе не собирался рано вставать. Заступать на службу ему нынче нужно было лишь ближе к вечеру, а потому сейчас можно потешиться с женой, а потом прогуляться с супругою и детьми на рынок, купить каких-нибудь сластей да выпить парочку больших кружек славного выборгского пива, недавно доставленного в Ниен на королевском почтовом судне.
Еще можно было…
Внизу, на первом этаже дома, вдруг послышался шум. Кто-то рвался в прихожую… Интересно, что там еще стряслось?
— К вам стражники из крепости, гере Йохан, — заглянув в спальню, доложила служанка. Коренастая, с простоватым крестьянским лицом и бесформенной грудью, она не вызывала у хозяина никаких любовных чувств. Потому и взяли, несмотря на то, что с детьми и домом Марта — так звали служанку — управлялась из рук вон плохо. Леновата, честно сказать, была, да и безрукая… Надо бы ее заменить, но…
— Стражники? — вскочив с постели, Фельтског принялся быстро одеваться. — Ну ничего без меня не могут! Что там еще стряслось? Ах, они же из крепости… А ты почем знаешь, что из крепости?
— Они сами сказали, господин. С ними какой-то молодой капитан.
— Интересно, при чем тут крепость? Молодой капитан, говоришь? А, его, наверное, послал Хольберг…
— Что там такое, Йохан? — от шума проснулась жена Грета — румяная, пышнотелая, с большой коровьей грудью, она родила Фельтскогу трех дочерей — Кайсу, Кристу и Карин — и вообще была женщина неплохая. Любить — Йохан ее не любил, но уважал — этого не отнимешь.
— Спи, милая, я сейчас…
Застегнув камзол, начальник городской стражи нацепил шпагу и загрохотал сапогами вниз, на первый этаж… где его уже дожидались четверо вооруженных алебардами солдат во главе с молодым капитаном.
— Гере Йохан Фельтског? — молодчик посмотрел на хозяина дома, как солдат на вошь.
От такого неуважения Йохан рассвирепел. Щекастое, напоминающие вареную брюкву, лицо его пошло красными пятнами, тараканьи усики задрожали, тонкие губы скривились в саркастической ухмылке…
— А ты меня, можно подумать, не знаешь!
— Просто уточнил…
Сунув руку за пазуху, пришедший капитан вытащил оттуда какую-то бумагу с увесистой красной печатью и со всей подобающей случаю важностью произнес:
— Господин Фельтског! Вы арестованы по обвинению в государственной измене!
— Что-о? — еще больше побагровел Йохан. — По обвинению?!
— По подозрению, я хотел сказать, — визитер быстро поправился и положил руку на эфес клинка. — Вот постановление! Подписано генерал-губернатором Горном.
— Кем-кем?
— Вашу шпагу, любезнейший господин!

* * *

Утро выдалось хмурым. Собравшийся на реке туман никак не хотел уходить, но, гонимый жарким июньским солнцем, тяжело расползался, таился по заводям серым клочковатыми маревом. У Спасского, у заводи, с удочкой в руках сидел на бережку младой отрок Магнус Флориан Флокс, или, если короче — Флор. Сидел да, время от времени подергивая удилище, угрюмо пялился в воду. Что и говорить, выдалась нынче невезуха — пошел на утренней зорьке покидать, а поймал — стыдно сказать — лишь пару сопливых ершей да костлявого окуня. Ведь вроде и местечко здесь рыбное, местные мальчишки постоянно в этой заводи ловят. Правда, вот сегодня их почему-то не видать… На сенокос все ушли? Или, может, потому что туман? Потому и не клюет рыба… Ну, в последний разик!
Размахнувшись удочкой, Флориан забросил крючок как можно дальше от берега… и вдруг увидел лодку. Большую — на две пары весел — целый баркас, а не лодка, уж не какой-нибудь утлый рыбацкий челнок. Вот если бы у него, у Флора, имелась такая лодка, то он бы вовсе не нищенствовал, а… Перевозчиком бы стал, вот что! Нанял бы напарника… или даже гребцов, сам бы только деньги подсчитывал — милое дело. Красота! Да-а… хороша лодочка. Много чего можно на такой увезти — мешков пятнать муки или чего другого… и даже целых две телеги сена! Стог! Почти стог, да… И вон как быстро плывет лодочка, как весла мелькают — славно! Такую бы — да-а.
В лодке, кроме дюжих гребцов, поместилось еще шестеро мужчин в камзолах и шляпах — значит, шведы. И зачем сюда плывут? За рыбой? Что-то на рыбачков не похожи, при шпагах все… а вон и мушкеты! Ой, не стало бы худо…
Флориан хотел было спрятаться, да опоздал — лодка мягко ткнулась в камыши совсем рядом.
Дюжий парень в потертой коричневой куртке с желтыми отворотами соскочил прямо в воду, помахал рукой отроку, улыбнулся, весь из себя такой добродушный, радостный, только вот глаза…
— Ну, как рыбка? Клюет?
— Да чего-то не очень, — скручивая леску из конского волоса, честно признался Флор. — Пойду, пожалуй, домой… а то заждались, как бы искать не начали.
— Не клюет, потому что неправильно ловишь, — со знанием дела заявил незнакомец… коего Флориан, кажется, уже где-то видел и прежде… где же… где… О, Святая Дева, да это же…
— Дай-ка сюда удочку… Вот… вот, как надо, ага…
В руке незнакомого парня что-то сверкнуло… сверкнуло до боли в глазах и тут же погасло. И следом погасло солнце.

* * *

— А где у нас Флор? — оглядев явившихся на зов парней, Игната и Леньку, Бутурлин прошелся по горнице. Он по-прежнему жил у Алатыря Татарина, мужика с ниенской верфи… и первого своего помощника в деле формирования отряда из охочих людей, ненавидящих шведов и готовых выступить по первому зову русского воеводы.
— Не знаю, — зевнув, потянулся Игнат.
Ленька же, тряхнув рыжими вихрами, вспомнил:
— Он до зари еще на рыбалку ушел. Место, говорит, знает славное, отроцы здешние показали.
— Что-то долго нет, — буркнул Никита Петрович. — Впрочем, черт с ним… План крепости срисовали?
— Вчера еще, господине.
— Тогда в путь! — поправив висевшую на поясе шпагу, лоцман потер руки. — Ну, что стоите-то? Собирайтесь уже, лодочник, поди, заждался.
— Да нам, господине, собраться — что подпоясаться. Готовы уже давно по твоему слову.
— Тогда — с Богом! В путь, парни.

Ветер дул с Невы. Трепал волосы, уносил в луга синеватые клочья тумана, раскачивал пурпурные соцветья кипрея, росшего совсем неподалеку, на берегу.
Алатырь Татарин давно уже был на верфи, простились с ним еще вчера вечером, загодя. Лишь домочадцы его помахали с крыльца вслед уходящим:
— Доброго пути!
— И вам счастливо оставаться. Увидимся.
— Увидимся. Коли бог даст. Пистоли свои не забыли?
— Нет.

На полпути к реке Бутурлин резко свернул влево, на узенькую тропинку, ведущую через заливной луг.
— А нам не на пристань ли, господине? — удивленно переспросил Ленька.
— Нет, не на пристань, — Никита Петрович даже не обернулся, шел, как и шел — впереди, по колено в росной пахучей траве. — Лодочник в заводи ждать будет.
— Не в той ли, куда наш Флор за рыбой пошел? — вскинул глаза Игнат. — Эх, зря он припозднился — не попрощались.
— Ничего, — хмыкнул рыжий. — Ведь вернемся еще.
Услыхав, Бутурлин лишь покивал:
— Обязательно вернемся!
Желтый от кувшинок и лютиков луг тянулся не долго, заканчиваясь зарослями малинника, смородины, ивы. Срезая путь, лоцман зашагал прямо через кусты, продрался, словно медведь, парни — за ним.
— А вон, господине, и лодка! — щуря глаза от солнца, показал рукою Игнат.
Замедлив шаг, Никита Петрович подозрительно покусал губу:
— Что-то уж больно большая. Нет, то не наша. Однако… кто бы это мог тут быть?
— Таятся, словно тати! — поддержал хозяина Ленька.
— А ну живо в траву! — Бутурлин махнул рукой и первым повалился в заросли. Правда, похоже, уже было поздно — путников заметили. Ошивавшиеся рядом с лодкою трое парней побежали к Бутурлину и его людям…
— Чужаки! — недобро прищурился лоцман. — Похоже, по нашу душу… Хотя — почему? Как?
Рыжий Ленька пригладил вихры:
— Может, и не по нашу…
— По нашу… — тут же отозвался Игнат. Голос у него при этом был такой, что Бутурлин и Ленька невольно оглянулись… и замерли. В траве, совсем рядом с ними валялся еще теплый труп, только что обнаруженный отроком. Мертвое тело Флора!
— Ножом его, гады, — наклонившись, прошептал рыжий. — Прямо в сердце…
— Так, парни! Нынче на вас вся надежда, — быстро заявил Никита Петрович. — План вы должны передать воеводе Потемкину любой ценой. Любой! Так что перехватите лодочника… лодку… И вперед! Весел не покладая.
— А вы, господин?
— А я — здесь. Не беспокойтесь, выкручусь. Ну, живо в кусты! Да побыстрее.

Парни нырнули в кусты, побежали — приказ господина для них являлся законом, и никто не смел ослушаться. Бутурлин тоже затаился, вытащив из-за пояса пистолеты. Оба заряженные, с кремневыми замками, что удобно — не надо фитили запалять. Расположившись в зарослях, молодой человек спокойно ждал, когда чужаки подойдут поближе. Пятеро парней, из них четверо — стражники, если судить по камзолам, палашам, алебардам. Да и шлемы на головах — обычные солдатские каски с небольшим гребнем.
Четверо стражей, пятый же… Пятый — в модной короткой курточке почти без рукавов, с серебряными пуговицами и бантами, в широкополой шляпе с пером… Шляпа мешала пробираться через кусты, и парень ее снял, утер выступивший на лбу пот.
Жених!
Узнав, Никита Петрович ахнул: так вот в чем дело, оказывается! Незадачливый поклонник Марго, как видно, решил отомстить. Выследил, подстерег… и явился не один — с солдатами. Вот ведь подлая сволочь!
Нервно покусав усы, лоцман вдруг ощутил укол совести — выходит, солдаты-то явились из-за него… из-за его связи с красавицей брюнеткой, если уж на то пошло, да. Нужно было бы держаться поосторожней, помнить, что отвергнутый и оскорбленный жених не остановится и явно захочет отомстить. Вон он, пробирается через кусты, прет, словно лось, с самым бравым видом! В руке шпага… Ла-адно, поглядим!
Зачем они отрока-то? Явно ведь они, больше некому. Видать, заметил их Флор на свою голову. Не вовремя отправился порыбачить, ох, не вовремя… Эх, Флор, Флор…
Вспомнив о зарезанном мальчике, лоцман прицелился и, завидев уже прямо перед собой — в десяти шагах — широкий колет стражника, без раздумий потянул спусковой крючок…
В клочья порвав утреннюю тишь, грянул выстрел! Солдата отбросило в сторону угодившей в грудь пулей, второй стражник, ищущий следом, присел… и тоже получил пулю — на этот раз в шею.
Третьим оказался «жених»… Выскочил из кустов на второй выстрел и, выхватив шпагу, что-то яростно закричал…
Клинки скрестились со звоном. Удар… еще удар…
На этот раз «женишок» сражался куда как ловчее, чем тогда, на лугу. Злее стал или просто вспомнил хорошенечко все, чему учили. Бился, как настоящий диестро — фехтовальщик, боец — выставив вперед правую ногу, плечо… То же самое сделал и Никита Петрович…
Удар! Удар! Удар!
Клинки пели задорную песню…
А вот и выпад — укол! И первая кровь… нет, отнюдь не Бутурлина.
Ранив противника, Никита сразу же отскочил, вернулся в боевую стойку — боком к противнику, острие шпаги — на уровне глаз. Рана оказалась не такой уж и страшной, так, царапина на плече, порез, да и крови вытекло немного — а вот округлившиеся глаза соперника налились бешенством и самой лютой злобой.
Выругавшись, он бросился в бой со всей возможной яростью и молодецким напором. Клинок шпаги кружил в воздухе, словно мельничные крылья.
Удар! Удар! Удар…
Казалось, еще немного, и лоцман поддастся натиску, отступит, потеряет инициативу… да, похоже, уже потерял…
Так, уже торжествуя, посчитал и «женишок» Герхард, когда враг его вдруг сделал два шага назад.
Отступил! Дрогнул! Ага-а-а!
А вот тебе… вот, вот, вот!
Глаза молодого немца пылали яростью, искаженное от гнева лицо покраснело, побелевшие пальцы судорожно сжимали эфес…
Спокойно отбивая сыпавшиеся, словно горох, удары, Никита Петрович двигался против часовой стрелки, и, как когда-то учил старый пират Рибейруш, подбирал момент для угловой атаки, подобно тому, как умелый тореадор выбирает позицию для смертельного удара по разъяренному быку. Бутурлин словно бы танцевал, уворачиваясь от выпадов — вперед, назад, вправо, влево, все непрерывно, мелкими приставными шагами…
Ага! Вот и момент — выпад! Быстрый, как молния… Оп!
И снова кровь! И вновь не повезло «жениху». Да еще как не повезло — не по-доброму, обидно!
Молниеносным выпадом лоцман применил один из распространенных принципов дестрезы, считавшийся пиком мастерства — так называемый «испанский поцелуй». Просто неуловимым движением острия клинка Никита Петрович рассек противнику кончик носа! Не сильно опасно, зато как обидно и больно!
Немец и так-то был разъярен, а тут… Что с ним сделалось! Да, право же, в этого парня словно вселился сам дьявол! Зажав окровавленный нос левой рукою, «женишок» снова бросился в контратаку, описывая кончиком клинка восьмерки куда с большей энергией, нежели чуть ранее… Хотя, казалось бы, куда уж больше? Однако же, как оказалось — было куда…
Немец уже не разбирал толком, куда бить, просто колол, вопил, отмахивался… И вдруг, поскользнувшись на скользкой тропинке, завалился в траву… С лодки тотчас же грянул выстрел! Били из мушкета, тяжелая пуля, просвистев над левым ухом Бутурлина, в щепки расщепила тоненький ствол росшей позади вербы. Наверное, те, кто оставался в лодке, воспользовались бы мушкетом и раньше… просто выбирали наиболее удобный момент.
Услыхав выстрел, Никита Петрович, как опытный воин, тотчас же бросился в траву, застыл, осторожно выглядывая… И едва не получил очередную пулю в лоб! С лодки, надо признать, били метко. «Жених», даже охолонув, явно не справился со своей яростью… да, похоже, и не собирался справляться! Заворочался, зарычал и, вскочив на ноги, бросился к лоцману.
Волей-неволей, тому тоже пришлось подниматься со всей возможной поспешностью, в противном случае рискуя получить смертельный удар в распростертое в траве тело.
Вскочил… Удар! Удар!
И снова все завертелось: атака… уход… контратака… отбивка… выпад — укол! Пару раз Бутурлин едва не пропустил удар — все ж таки из этого немца вышел бы неплохой фехтовальщик… ежели б не абсолютно безрассудная ярость, сквозившая в каждом движении, в каждом ударе. Да, конечно, определенная злость нужна, иногда даже на ней можно добиться победы… когда соперник так себе, не диестро.
Однако же Никита Петрович все ж таки был диестро — опытный фехтовальщик, боец, владевший недюжинными умениями! Взять его на испуг у соперника не прокатывало при всем желании. Герхард и сам начинал это понимать, постепенно выдыхаясь…
Но пока не понял…
Удар! Отскок… Выпад! Обвить вражеской клинок… словно бы металлическая змея… Теперь потянуть, дернуть… Снизу вверх — оп! Всего-то какие-то мгновения, а вот результат…
Выбитая из рук врага шпага птицей улетела в кусты!
Бутурлин тотчас же вернулся в основную стойку — бить безоружного врага как-то считалось не очень-то благородным делом. Однако немец же вовсе не казался обескураженным, наоборот, ухмыльнулся, и, выхватив из-за пояса нож, метнул его прямо в соперника!
Впрочем, Никита Петрович вовсе не зря держал острие шпаги на уровне глаз, и вовремя заметил опасность. Одно неуловимое движение — и отбитый нож улетел туда же, в кусты, где уже покоилась вражеская шпага… Что же касается клинка диестро, то тот, продолжая движение, закончил его вполне логично — пронзив противнику грудь!
Немец застыл, словно бы наткнулся на невидимую стену. Лицо его вдруг сделалось бледным, глаза закатились, и, все тело, обмякнув, бесформенным кулем повалилось в траву навзничь.
С лодки снова грянул выстрел. Бутурлин его, впрочем, не дожидался — вовремя заметив тусклый блеск ствола, рванул в кусты, царапая руки и даже не проверив, что с «женихом» — убит ли, ранен ли? Да некогда проверять, пес-то с ним, с чертом… Вот парнишку, Флора — того и впрямь жаль.
Оказавшись в орешнике, лоцман ненадолго остановился — слегка перевести дух. И снова прогремел выстрел! Только вот пуля не просвистела, не ударила ни по веткам, ни в стволы. Куда там, дьявол их раздери, палят?
Осторожно разведя ветки, Никита Петрович глянул на заводь, увидев выгребающий прочь челнок. Обычный рыбацкий челнок с гребцом и двумя парнями — Игнатом и Ленькой. По ним и били… Пока что мимо, ага…
Покусав губу, молодой человек выскочил из кустов, отвлекая на себя все внимание врагов, кто б там они ни были. Выстрела не последовало, видать, злодеи перезаряжали мушкеты… Судя по всему, они явно не собирались преследовать челн, быстро скрывшийся из виду. Ну, правильно — зачем им какие-то отроки, когда здесь такая добыча! Как видно, господина Бутурлина они весьма неплохо знали… Еще бы, достаточно вспомнить «женишка»! Лежит теперь, бедолага, в траве с проткнутой грудью. И поделом!
Интересно, это он — Флора? Ну, не он, так кто-то из них, из этих… Черт! Десять тысяч чертей, как сказал бы сейчас Джон Смит, славный английский шкипер!
Лоцман закусил губу, увидев сворачивающую к заводи лодку. Не лодку даже, а целый баркас с тремя парами весел! Кроме шестерых гребцов, на борту еще имелись солдаты… Один, два… четыре… Дюжина! Дюжина солдат с алебардами и палашами, верно, и мушкеты тоже имеются, или, по крайней мере, аркебузы, карабины. Да еще и у тех, кто остался в лодке… Опа!
Остававшиеся в лодке люди при виде баркаса вскочили и замахали руками. Явно ждали солдат, ага. Похоже, что подкрепление. Однако по чьи души?
Бутурлин хмыкнул — уж об этом можно было и не гадать. Вражины явились специально, сноровку — за ним и его людьми, может, и за Алатырем тоже. Что же, получается, шведы раскрыли всех? Или просто решили арестовать лоцмана за дуэль? Не-ет… тогда б столько солдат не появилось, для ареста дуэлянтов обычно достаточно и одного караула.
Значит, не за дуэль… Проследили? Выдал кто-то? Да что теперь гадать, главное-то уже сделано: приказ воеводы Потемкина выполнен, ребята ушли с планом! Теперь оставалось выбраться самому. Да! Предупредить Алатыря и его семью… если уж следили, то вполне могли и на него выйти… Ах, как же так… как же так-то? Где ж он, Никита Петрович маху дал? Марго? Марго — шпионка? Как всегда — кругом бабы виноваты? Да ну… Хотя — почему бы и нет? Если разобраться… Марго ведь очень много про чего выспрашивала. Что это, просто любопытство? Или — дело хуже? Настолько хуже, что и та встреча с нею, бегство «женишка» — подстроены? Что ж, может быть, и так, точно пока не скажешь… Да и некогда гадать — действовать надобно. Первым делом — предупредить Алатыря и его семейство, а уж потом… Помоги, Боже!
Перекрестившись, Никита Петрович нырнул в орешник и, продравшись сквозь заросли, опрометью бросился в Спасское. Судя по крикам позади — солдаты уже высадились на берег и были готовы пуститься в погоню. Вот-вот, уже скоро, сейчас!
Хлестали по лицу колючие ветки, скользила под ногами раскисшая от ночного дождя земля — черная, жирная. Вот и дом Татарина… Ворота распахнуты, внутри — никого, одни слуги…
— Хозяйка? Алатырь Курдюмович только что забегал, увез на телеге и супружницу свою и детушек. Куда — про то, батюшка, не ведаем.
Увез, значит… Ага!
Обернувшись, Бутурлин увидал вдалеке, на дороге, бегущих людей… Солдаты! Дожидаться их лоцман явно не собирался и, тотчас же выскочив со двора, побежал к пристани, да, на бегу поскользнувшись, едва не упал в глубокую коричневато-бурую лужу. Хорошо, какой-то мужик поддержал, тоже, видно, шел к пристани…
— Не падай, Никита Петрович! Не надобно нам с тобой падати. Никак.
— Алатырь! — молодой человек удивленно вскинул брови. — Ну, не узнал!
И впрямь, признать трудновато: обычный себе мужичок — сермяжный кафтанец, круглая — на самые глаза — шапка.
— Ты как здесь? Постой, твои сказали…
— Супружницу с дитями отправил… Твои-то как?
— Ушли!
— Ну, слава Богу! Свеев позади много?
— Чуть больше дюжины.
— Ничего! Уйдем. Приставы на верфь явилися. Всех таскали, расспрашивали про пропавший корабль… Вот я и решил — семейство свое — подале куда, от греха…
— Подале, говоришь? — замедлив шаг, Бутурлин вдруг широко улыбнулся. — А ведь правда и есть! Подале так подале! Болотные-то тропинки ведаешь?
— Ну…
— Тогда беги вперед, предупреди. А уж подожду… этих.
Уважительно хмыкнув, Алатырь Татарин, не доходя до пристани, резко свернул влево, прочь от реки. Узенькая тропка уходила через лес и малинник к болоту, да где-то там и терялась, превращаясь в топкую гать. По той гати пройти еще надо было суметь… Ну, те, кому надо — умели.
Проводив приятеля взглядом, Никита Петрович вышел на середину дороги, выбрал место посуше и встал себе с самым простецким видом. Насвистывал что-то, ждал. Ага! Вот, на повороте показались люди в касках и коротких грязно-синих куртках с желтыми крагами и ремнями. Солдаты! Шведские стражи. Ага…
— Där är han! Fånga honom nu! — выбежав вперед, какой-то уже немолодой щеголь в модном коротком камзоле с бантами из золотистого шелка, указал рукою на лоцмана. — Держи его! Хватай! Да не стойте же! Прибавьте шагу. Вперед! Именем генерал-губернатора Горна!
Щеголь этот показался Бутурлину каким-то смутно знакомым. Где-то они уже встречались… и еще раньше, и не так давно… Ну да! В кабак он заходил, в таверну… с девками. С девками… Одна — белявая, вторая… вторая… Черт! Так это ж… Это ж не Марго ли, часом, была? Если так, то понятно… понятно все… Вот ведь сучка драная! Впрочем, и сам-то он, Никита Петрович, тоже хорош — на первую же юбку повелся. А еще влюбленный — тьфу!
Укорив сам себя, молодой человек спустился к тропе и прибавил шагу. Пробежав с полверсты, остановился — не столько перевести дух, сколько глянуть — бегут ли следом солдаты? Не заплутали ли?
Не, не заплутали — бегут. Вон как блестят алебарды да каски. И этот черт в коротком камзольчике — тоже бежит, машет шпагой. Домашешься, ужо… Интересно, добрался уже Алатырь до нужного места? Дело ли сладил?
Глянув на солнышко, Никита Петрович покачал головой. Навряд ли еще успел, времечка-то прошло маловато. Значит, торопиться не следует, надо вражин за собой поводить, помотать… А ну-ка!
Выскочив из кустов, молодой человек нарочно побежал по лугу, по колено в траве — чтоб видно было издалека, чтоб подтянулись враги, чтоб бежали… Позади грянул выстрел. Беглец даже не пригнулся — ага, с такого-то расстояния попади, попробуй! Ни в жизнь не попадешь, даже случайно. Мушкет да пищали и вообще для прицельного боя не пригодны — только залпами, о пистолетах да карабинах и говорить нечего — если и попадешь в кого с пары десятков шагов, так только божьею волей.
Не опасаясь пуль, лоцман бросился через луг к смешанному лесу. Путались под ногами небесно-синие васильки, лиловые колокольчики, белые с желтыми глазками, ромашки. Золотистые россыпи лютиков слепили глаза, словно солнце!
Вот опять ударил выстрел. На этот раз пуля просвистела прямо над головой беглеца, совсем рядом. Повезло. Или у них винтовальное ружье имеется — с нарезами в стволе, чтобы пуля крутилась и летела точнее. Однако такое ружье зарядить — намаешься. Пока порох да пыжи да пулю сквозь эти нарезы протолкнешь — шомпол сломаешь.
Вот и лес. Дрожат на ветру молодые осинки, шелестят зеленой листвой березы, могучие липы мерно покачивают золотистыми кронами. Подлесок густой — ракитник, можжевельник, папоротник. Идти мягко — мох кругом, сучки да буреломы редко. В таком-то лесу могут ведь и догнать — теперь поспешить надобно.
Резко прибавив шагу, беглец вышел к ручью, наклонился — напился, прислушался. Судя по раздававшимся где-то далеко позади крикам, враги его потеряли. Плохо! Надо бы что-то… да как-то… Ага!
Подыскав в груде валежника подходящий сучок, молодой человек с треском переломил его об колено… и тут же услышал радостный вопль, увидал блеснувшие за деревьями каски. Ну, слава Господу! Заметили, не отстали.
И снова погоня, азартная, будоражащая кровь! Шведам, как видно, нравилось преследовать одинокого беглеца. Солдаты свистели, орали, ругались, словно бы на праздничной званой охоте, преследуя боровую дичь. Когда все уже хорошенько выпили, когда ясно, что добыча-то никуда не денется. Вот, еще немного, совсем чуть-чуть, и…
— Вон он! Туда, к ручью побежал! Ловите!
— Не стрелять! Живьем брать гада!
Честно сказать, Никита Петрович уже несколько утомился скакать по всему лесу эдаким вот оленем. Судя по солнышку, времени уже прошло достаточно, так что, господа хорошие, пора бы и честь знать! Пора уже.
Прикинув маршрут, Бутурлин повернул направо и, миновав кленовую рощицу, вновь выбежал на луг, ощущая, как топочут позади тяжелые сапоги шведов. Аж земля дрожала, так-то!
Снова прозвучал выстрел. Судя по звуку — пистолет. Просто так палили, от азарта, от возбуждения.
— Не стрелять! — визгливо завопил кто-то. — Ну, ведь сказал же. Его еще допросить надо! Вы слышали меня, капрал?
Что ответил капрал, беглец уже не расслышал. Укрывшись в березняке, лоцман озадаченно скривился, прикидывая — куда теперь? Похоже, вон к тому лесу… Или — к рощице? Нет, не к рощице — точно. Алатырь говорил — лес. И тропа там — лесная… Найти бы ее теперь. Найти б…
— Похоже, он там, за березами!
Выбежав на луг, солдаты остановились осмотреться.
— Ну да, там. Он же не куропатка, чтобы в траве прятаться. А больше тут и негде.
Что правда, то правда — негде. Бутурлин покусал губы и сплюнул. Ситуация становилась весьма напряженной. Надо было как можно быстрее добраться до леса да отыскать там тропу…
Вперед! Нечего ждать уже. Теперь — изо всех сил. С Богом!
Перекрестясь, молодой человек вытер со лба пот и рванул из березняка к лесу. Вражины тут же бросились следом.
— Вон он, вон!
— Близко как!
— Теперь уж никуда не денется!
— Не стреляя-а-ать!
Высокая густая трава не давала бежать, спутывала ноги. Пастушья сумка, лютики, лебеда, целые заросли кашки… Пару раз беглец споткнулся и чуть было не упал… Солдаты радостно закричали. А ведь нагоняли, сволочи! Отрезали путь в лес, обхватывали в клещи!
Ну, уж нет! Сдаваться Бутурлин не собирался. Бросив камзол и шпагу, собрал все силы, рванул… Теперь уж, налегке, бежалось куда как легче. Все верно, шпага сейчас ни к чему — мешает только. Все одно, если и нагонят, так не поможет никакой клинок, никакая дестреза. Хоть какой диестро — а с дюжиной вооруженных солдат не совладать. Значит, и не нужна шпага, и не жаль ее — новая будет, ничуть не хуже.
Вот и лес… славно. А где же эта чертова тропа? Где же?
— Слева, слева заходите! Окружай!
— К болоту его гони! К болоту!
Сами того не зная, враги помогли беглецу выбрать верный путь. Раз уж гнали к болоту — туда и бежать, туда ведь и нужно было… Ага, вот и тропа! Видно, по ней совсем недавно что-то тащили… что-то тяжелое. Или это просто сани-волокуши, на которых крестьяне ездили круглый год, даже и летом. По грязи-то не всякая телега пройдет, а вот волокуши — те везде. Где лошадь проберется, там и они тоже. Чего-то везли, да…
— Эй, русский! Сдавайся! Ты окружен.
Сдаваться? Ну-ну! Поглядим еще…
Впереди закачались камыш и осока, рогоз с коричневыми бархатными шишками. За ними виднелись чахлые деревца — осинки, березки, елки. Болото! Однако где же гать?
— Капрал! А ну, пальните-ка для острастки. Можете ранить, но не тяжело.
— Слушаюсь, господин Байс!
Байс? Нырнув в камыши, лоцман закусил губу. Антон Байс… Не тот ли это Байс… Ну, да, да, так оно и есть! То-то рожа показалась знакомой.
Вразнобой грянули выстрелы. Пули прошуршали в камышах, над самой головою упавшего в заросли и болотную грязь беглеца.
— Ну, полезайте, что встали? — донесся хриплый голос Байса. — Вытащите его оттуда живей.
— А может, лучше выкурить? — с усмешкой предложил капрал. — Подожжем камыши — сам выскочит. Прямо к нам в руки!
Байс холодно кивнул:
— Хорошо. Делайте, как сказали.
Кто-то из солдат вытащил огниво, заклацал кремнем по стальной пластине. Потянуло дымком…
Вот ведь, собаки! — поежился лоцман. Так и впрямь — выкурят.
Пока спасало то, что свежий камыш и рогоз горел плоховато. Но все же — горел; занялся, вспыхнул…
Вот в дыму-то и выскочить! Сейчас станет погуще… Черт! Налетевший ветер погнал дым не в лес, как надеялся Никита Петрович, а в болото. Становилось как-то неуютно: жарковато, угарно. Густой беловато-сизый дым лез в глаза, в нос, в горло… Ах ведь, сволочи! Еще немного и… Да где же, черт побери… Алатырь Татарин что, не успел? Или это совсем другое место?
Не выдержав, Бутурлин вскочил и, покинув свое убежище, побежал в лес, кашляя и петляя, как заяц…
— Вон он, вот он! Держи!
Шведы быстро окружили беглеца со всех сторон, и Никита рванулся обратно к болоту, к спасительным камышам, осоке и рогозу, туда, куда еще не добрался огонь. Упал, распластался, пополз…
Позади послышались чавкающие шаги погони…
Похоже, что не уйти. Правда, арест вовсе не значит немедленной смерти. Арестовывали и раньше, и что? Выбрались! Выбрались тогда, выберемся и сейчас. Жаль вот только, задумка не вышла…
Бутурлин уже приготовился подняться на ноги, как вдруг со стороны болота ударил мушкетный залп! Именно залп — гулкий и грозный. Тяжелые свинцовые пули ударили в группу столпившихся для погони солдат, терзая тела в клочья!
— Что? — закричал, закружился капрал. — Что такое? А ну за деревья! За деревья, Живо!
Увы, спрятаться в лесу за деревьями солдатам не удалось — там их уже поджидали.
— Целься… Пли!
И снова грохот, и пороховой дым, терзающие людские тела тяжелые мушкетные пули!
— Второй плутонг… Огонь!
Грохот! Вопли раненых шведов… кровавый кошмар.
И снова залп…

Когда дым рассеялся, из дюжины шведских молодцов остался в живых лишь один. Стоя на коленях, щуплый рыжий солдатик жалобно просил пощады…
— А не нужен ты нам, — подойдя ближе, Алатырь Татарин спокойно выстрелил из пистолета бедолаге в грудь. Швед рухнул назничь.
— Никита Петрович! — опустив дымящийся ствол, Алатырь вгляделся в болото. — Никита Петрович, ты жив?
— Да жив, — Бутурлин наконец выбрался из камышей и осоки и, вытерев чумазое от дыма лицо, улыбнулся.
Глянув на него, Алатырь Татарин внезапно расхохотался:
— Ты, Никита Петрович, нынче на арапа похож. Такой же черный.
— Осмотрите здесь всех, — глядя на идущих по гати людей — вооруженный отряд, ожидающий прихода русской рати — распорядился лоцман. — Да я и сам гляну. Сколько у тебя людей. Алатырь?
— Две сотни! — с гордостью доложил Татарин. — Здесь еще не все. С оружием, правда, плоховато. Пару дюжин мушкетов сыщется, да с дюжину пистолей. С зельем пороховым тоже не ахти. Да и с саблями… У нас все рогатины больше. Понятно ведь — откуда у крестьян да плотовщиков мушкеты да сабли?
— Понятно, — Никита Петрович покивал и вновь улыбнулся. — Ну, порох да сабли я вам достану. Зря, что ли, у меня Петруша Волк невдалеке обретается?
Все шведские солдаты погибли. Дострелили еще лишь раненного в голову капрала. А вот купчишка, щеголь Антон Байс как в воду канул. Ушел!

* * *

Колокола на монастырской звоннице отбили последний вечерний час. Наступала ночь, и князь-воевода Петр Иванович Потемкин, позвав слуг, велел готовиться ко сну.
— Кваску на ночь принесите, — приказал князь, с помощью верных слуг сняв шубу и ферязь. Оставшись в одном домашнем зипуне с роскошною вышивкой и жемчужными пуговицами, воевода уселся в резное кресло и, вытянув ноги, позволил холопам снять сапоги, переобулся в турецкие мягкие туфли.
— Свечи все зажигать, Иване Петрович? — с поклоном поинтересовался старый тиун, бывший при князе уже лет как с десяток и досконально знавший все привычки воеводы. Знал, знал слуга — князюшка сразу не засыпал, перед сном любил почитать или сыграть партию в шахматишки.
Шахматы как раз тут и стояли — уже расставленные на золоченой доске.
— Все, все зажигай, будто не ведаешь, — буркнув, Потемкин скосил глаза на фигуры… немного подумал и, махнув рукой, потянулся к лежащей на столе книге. «Лопе де Вега. Поэмы».
— Латынь, батюшко? — поправил бронзовый подсвечник верный слуга.
Князь хмыкунл:
— То, Никеша, гишпаньский. Язык красивый, звучный… Учу вот. Но ты прав — на латынь похоже. Принесли квасу?
— А как же, кормилец?
— Тогда ступайте. Ступайте уже.

Князь-воевода очень любил такие вот поздние вечерние часы, когда все неотложные дневные дела уже сделаны, когда можно, помолясь, заняться ненадолго чем-то приятным — книжицу вот, почитать, сыграть в шахматы…

Ты схватить меня позволил,
Ты не отомстил злодеям,
Подлецам не отплатил.
Не успел еще Фрондосо
Стать мне мужем, не ссылайся,
Что супруг, мол, за жену
Должен мстить, — ты мстить обязан.
Новобрачная в день свадьбы
Вплоть до наступленья ночи
Под защитою отцовской,
А не мужней состоит.

Прочитав, князь мысленно перевел стих с испанского на русский и, пригладив пышную холеную бороду, довольно качнул головой.
— Тако вот истинно пиит гишпанский молвит: под защитою отцовской, а не мужа состоит. Да уж, да… Защита… Как-то там в Ниене, в Канцах, с защитою? Чтой-то не торопится Никитка Бутурлин весточку слать. Может, сгинул… Аль переметнулся к врагам? Хм… Нет, переметнуться не может — не таков человек… Значит, что же, сгинул? Или просто-напросто не успел все сладить еще…
Встав, воевода попил кваску и вновь погрузился в думы. Правда, долго думать ему не дали. В дверь светлицы кошкой поскребся слуга.
— Кто еще там? — Потемкин недовольно нахмурился. — Никеша, ты?
— Я, господине, — поклонился возникший на пороге слуга. — Ты, кормилец, велел обо всем важном докладать немедля.
— Так докладай! — воевода хватанул по столу кулаком. — Что мнешься, стоишь? Что там такого важного?
— Двое холопов, отроцы, к тебе домогаются, князь. Мыслю, может, убивцы? Свеи их подослали и… Может, сперва велишь пытать?
— Погоди пытать. Сами-то они что говорят? — оборвав слугу, подозрительно прищурился князь.
— Говорят, Никита Бутурлин, помещик тихвинский, их к твоей милости послал с сообщением важным.
— Никитки Бутурлина люди?! Так что ж ты их держишь? Зови!

Глава 8

Осторожно подвалив к берегу, Никита Петрович выбрался из лодки и, привязав суденышко к крепкому кусту ракитника, зашагал в лес. Сюда, на остров он добрался быстро, за пару-тройку часов, и теперь оставалось лишь отыскать своих, встретиться. Казалось бы, чего уж проще, однако же молодой человек был из тех людей, которые, обжегшись на молоке, иногда дуют на воду. История с Марго и Байсом много чему научила Бутрлина, и нынче он предпочитал не рисковать. Кто знает, что там сейчас со шнявой? Может, команда подняла бунт, или сам корабль давно пустили на дно шведы. За несколько дней могло произойти всякое.
Еще на подходе к островку молодого человека охватили некоторые сомнения: что-то не слышно было ни смеха, ни удалых песен, не пахло дымом с камбуза или разложенного на берегу костра. Странно. Если бы «Святой Александр» и вся его команда дожидалась своего капитана, так все это имелось бы, и с избытком. Уж запах наваристой ухи лоцман распознал бы сразу, версты за две, тем более что ветер как раз и дул с моря.
Ветер-то дул… только вот ничем таким не пахло! Вообще, похоже, что корабля на стоянке не было…
Подойдя к знакомому месту, Бутурлин глянул на реку. Пусто! Да и на берегу — никого… Впрочем — здесь вот явно кого-то или что-то тащили. Тут кто-то зацепился рукавом за сучок — видать, в спешке… а это что еще за бурые пятна на лопухах? Кровь?
Внимательно осмотрев местность, Никита Петрович быстро пришел к самым неутешительным для себя выводам. От его зоркого глаза не укрылись ни многочисленные следы на песке, ни перешибленные шальными пулями ветки, ни угодившее меж деревьями ядро! Ну, а когда лоцман обнаружил разоренный в овраге схрон, все стало окончательно ясно. Кто-то напал на каперов, скорее всего — местные, из деревень. Чужаков ведь никто не любит, тем более — таких опасных чужаков! Напали, конечно, из-за добычи и, наверное, захватили корабль. На нем все и вывезли, да. Трупы же прикопали где-то рядом… Вряд ли стоит их искать — к чему? И так все понятно. Жаль шняву. Хороший был корабль — ходкий, верткий. Жаль, мало послужил.
Забравшись обратно в лодку, лоцман задумчиво покусал ус. По всему выходило, что с морским заданием воеводы дела нынче обстояли не очень-то хорошо, а, если смотреть правде в глаза — так и вообще никак. Корабль захватили, добычу, схрон, вывезли, людей… людей — частью убили, часть увели в плен. Скорее всего — в какую-нибудь ближайшую деревню — в Майнилу, в Лахту…
А зачем, спрашивается, крестьянам пленники? Уж вряд ли для того, чтоб обратить в рабство. Невские берега — не Каролина и не Джорджия, ни табачных, ни хлопковых плантаций там нет, как не имеется и рудников. Рабы без надобности. Но вот — вызвать олдермена да быстренько всех пленных судить — за то же пиратство — это запросто. Королевской власти лишний раз продемонстрировать свою преданность, да под это дело продать пленников на галеры — вот и заработок. Да, так оно, скорее всего, и вышло… Точнее, еще не вышло: как бы то ни было, а олдермен вряд ли столь быстро добрался до деревень. Да еще судебную процедуру надобно соблюсти, шведы в этом вопросе дело свое туго знают, да и галеры флота его величества короля Карла Густава не каждый день мимо сих болотистых берегов проплывают.
Так что вряд ли еще продали пленных, держат их пока где-нибудь в сарае или — такое тоже может быть — на чьей-нибудь мызе. А чьи тут мызы поблизости? Отставного майора Кребса, семьи Делагарди и еще одной вдовицы из Гетеборга. Все на островках, рядом. Придется прогуляться, поискать, да принять кое-какие меры — бросать своих людей на произвол судьбы Никита Петрович вовсе не собирался. Уж если есть хоть какая-то возможность их спасти, так надобно действовать, тут никаких сомнений и быть не может!
Эх, парни, парни… Петруша Волк, шкипер… Хоть и сильны вы, и опытны, да, верно, отвернулось от вас неверное флибустьерское счастье. Ладно! Р-разберемся. Поглядим еще!
Невская дельта — местечко хоть и болотистое, да людное, все друг про друга всё знают, осталось лишь поспрошать осторожненько. И с кого начать? Так с ближайшей мызы. Представиться кем… Кем-кем! Да лоцманом же — кем же еще? Тут особо-то и представляться не надобно. Не Никитой Бутурлиным назваться — того-то повесили, и это могут знать. Представиться каким-нибудь немцем или шведом… или карелом, да хоть и шведским русским, верноподданным его королевского величества. Скажем, некий Андреас Хольм… или Холмский. Пусть так и будет, да.
Усмехнувшись, молодой человек оттолкнулся веслом от берега и быстро погреб вниз по течению, к одному из островов дельты, по прозванию Заячий. Лодка шла ходко, и Никита не столько греб, сколько подгребал, подправляя курс, покуда, вынырнув из-за излучины, не наткнулся на бредущую куда-то ватагу!
Судя по сермяжной одежке и инструменту — топорам, лучковым пилам, веревкам и прочему — то были артельщики — плотники или лесорубы. Может быть, большинство из них составляли лично свободные люди, среди которых, к слову, встречалось и немало беглых, а, может, артель принадлежала какому-нибудь предприимчивому боярину и состояла из его оброчных людей — такое тоже случалось.
— Здоровы будете, мужички! — проплывая, поприветствовал Никита Петрович. — Откуда будете?
— Да все по-разному, — поклонясь в ответ на приветствие, могучий рыжебородый мужик в войлочном колпаке (как видно, старший) подозрительно посмотрел на Бутурлина. — Есть и карелы, и вепсы, и ярославские есть. А большинство же вологодские.
— Далеконько забрались!
— Широка Расея!
— Небось, к Делагарди конюшню строить нанялись? — хмыкнул в усы Никита Петрович. — Ему нужна конюшня-то.
— Опа! — мужички обрадованно переглянулись.
Повеселел и артельный:
— А что, мил человек… Этот вот, кому конюшня — платит ли подобру?
— Да подобру, — лоцман причалил к берегу и ухватился за куст, удерживая челнок. — Вообще, там люди не жадные.
— Вот и зайдем на обратном пути, — ухмыльнулся бородач. — Сперва свое дело сполним.
— А что за дело-то?
— Да корабль с мели вызволить. Дернем сейчас — всего-то и дел. А потом можно и конюшню построить. Коль в цене сойдемся, почему бы и нет? Как там кого зовут-то? Да ты, мил человек, давай-ко к нам… к костерку… Вместях поснидаем.
Стаскивать корабль с мели… Эвон оно как!
От предложенной ухи лоцман не отказался, присел к костерку, пряча улыбку, — догадался уже, о каком именно корабле шла речь. Уж конечно, тот самый хольк… как его… «Краса морей», кажется. Да уж, что и говорить — краса! Хозяин судна — молодец, не стенал почем зря, не сидел сложа руки — живенько все организовал для спасения своего судна, целую, вон, артель нанял.
— Ты сам-то, я смотрю, здешний, — умяв миску ушицы, прищурился старшой.
— Да здешний, — Бутурлин покивал, не заостряя внимания, из какой именно он деревни… или, может, из города. Да артельщики особенно-то и не интересовались, в первую очередь озабоченные предстоящей работой. Снять с мели большой корабль — не такое простое дело. Трудновато придется, зато и цена… тут уж можно поторговаться всласть, купцу все одно деваться некуда, разве что другую артель искать.
Кстати, на хольке-то как раз и могут знать, что там случилось с пиратским схроном и шнявою, не так уж и далеко отмель от того островка, всего-то версты полторы-две. Наверняка канонаду слышали… да, может, и от местных кое-что узнали.
— С вами пойду, — поблагодарив за ушицу, решительно заявил Никита Петрович. — Ну, то есть — вы пешком, а я — на лодке. Где говорите, корабль-то?
— Да вон Ганс, проводник, — старшой указал пальцем на юркого малого в немецком платье — короткий камзол, штаны с чулками, башмаки с пряжками, стрижка по-лютерански — в кружок.
Надо признать, на паренька этого лоцман не обратил никакого внимания, просто не увидел и сейчас вот напрягся — вдруг да опознает, собачина немецкая?! Увидит, узнает, закричит — пират, мол, держи его, держи! Тогда могут и на первой же сосне повесить, не дожидаясь суда — с разбойниками у всех моряков разговор короткий.
Правда, вот выглядел Никита Петрович нынче совсем по-другому, уже не таким щеголем, каким не так уж и давно явился на «Красу морей» в качестве лоцмана. Исхудал за последнее время Бутурлин, прямо с лица спал — одни глаза и остались. Да и бородку не подстригал третий лень — заросла, кудлатая стала. Да и одежонка поистрепалась, изгрязнилась, пришлось простую рубаху под камзол поддеть.
Нет! Не узнал немец. Скользнул равнодушным взглядом. Да, ежели б узнал, еще раньше бы закричал, давно навалились бы! Нет, не узнал… Его счастье! Никита Петрович давно уже готов был и ножик метнуть — прямо бедолаге в горло! Метнул бы, да в лодку — лови, ищи потом.
Ну, матрос не опознал, а вдруг капитан опознает? Купцы-то — люди приметливые, рисковать уж никак нельзя. Потому на хольк соваться не надо, так, рядышком с артельными посидеть, послушать…
Махнув рукой, молодой человек прыгнул в лодку и заработал веслом, ватага же пошла берегом, по нарвскому тракту, или, скорей, по дороге, которая на этот самый тракт выводила.
Грузный корпус холька Бутурлин заметил сразу же, как только течение вынесло его челнок на излучину. Корабль не сильно-то наклонился и торчал, словно выброшенный на берег кит. Журчала, обходя гиганта, вода, дыбились в небо четыре мачты, на флагштоке повис тряпкой флаг с башнями, воротами и ключами. Герб Риги, надо полагать. Через всю корму змеилось угловатыми буквами название судно — «Die Schönheit der Meere» — «Краса морей». На корме, заложив руки за спину, меланхолично прохаживался старик-капитан, время от времени бросая тоскливые взгляды на расположившуюся на берегу команду.
Несмотря на вынужденно свободное от вахт время, моряки холька, однако же, не бездельничали. Растянули на берегу паруса для просушки, ремонтировали мачты, очищали от водорослей и налипших ракушек борта — да было чем заняться! У хорошего капитана матросы без дела не сидят… как и солдатушки у бравого капрала. Лень да безделие приводят к хаосу в головах, появляются там всякие нехорошие, недобрые мысли, всякие рассуждения, на тему того, а не мало ли жалованья платит нам хозяин? Так вот, для того, чтоб подобных дурацких мыслей не возникало, и нужен постоянный — пусть даже монотонный и не особо нужный — труд.
Дожидаясь ватагу, Бутурлин прижался к берегу, встал под плакучими ивами неприметненько да смотрел, как моряки холька занимаются своим делами. Все пока шло спокойно и гладко… но вот вахтенный, вернее — марсовый, юнга, что-то углядел, заорал во всю мочь.
— Там какие-то люди, господин капитан! Их много… идут сюда!
— Команда — к бою! — не раздумывая, отдал приказ купец.
Однако поторопился. Не успели матросы занять места по авральному расписанию, как юнга снова завопил:
— С ними Ганс, герр капитан! Да, да, Ганс Кренке, наш Ганс! Он вернулся!
— Ага-а… — старик хозяин довольно потер руки. — Похоже, Ганс все же нанял артель. Ну, наконец-то!
На берегу, наконец, показалась ватага. Завидев корабль, артельщики замедлили шаг, немец же, Ганс опрометью бросился к судну. Подбежал, поклонился хозяину, подскочил с докладом…
— Работные люди, говоришь? Гут, гут, — искоса поглядывая на мужиков, капитан покусал тонкие губы. — Они знают цену?
— Я сказал, что с вами…
— Молодец, Ганс. Славно! Пусть приходят договариваться, да.

О чем уж они там договорились, Бутурлин уже не слышал. Завидев позади огромную неслышную тень, он повернулся в лодке… и обомлел! Мимо него, во всей своей красе, ловя полными парусами ветер, курсом крутой бейдевинд прошла — пронеслась! — до боли знакомая шнява! Ну, конечно же — «Святой Александр». И без особых повреждений, по крайней мере, все мачты, такелаж и бушприт — были целы.
— Эй, эй! — поднявшись в лодке, Никита Петрович закричал, замахал руками… Куда там! Никто его не заметил, не посмотрел даже — корсары были заняты куда более важным делом! Атаковали все тот же многострадальный хольк, уже разок атакованный! И атаковали, надо сказать, красиво. Жаль, лоцман не все видел — не удержавшись на поднятой волне, выпал из лодки в воду!
Взяв часть парусов на рифы, судно сменило галс, повернувшись к неподвижному хольку боком… Грозно рыкнули пушки! Просвистев над рекой, ядра упали рядом с гигантом, подняв целую тучу пенных, сверкающих на солнце брызг.
Вся команда — те, кто были в этот момент на судне — гроздьями повалила прочь, на берег. Все правильно, севшее на мель судно — отличная мишень. Впрочем, с борта «Святого Александра» особо-то больше не палили.
Просто отогнали противников в лес, да, вполне удовлетворившись тем, причалили — ткнулись борт о борт с хольком.
Забравшись обратно в лодку, мокрый, как морская крыса, Бутурлин хмыкнул и покачал головой, завидев, как слаженно действует абордажная команда Петруши Волка. Часть людей, вооруженных мушкетами, шкипер отправил прикрывать левый — ближайший к берегу — борт «Красы морей». Точнее сказать — не давать укрывшемуся в лесочке противнику высунуть и носа!
Тем временем остальная часть команды шнявы работала грузчиками, перегружая еще остававшиеся на борту холька товары в трюм своего собственного корабля. Таким образом, незадачливое купеческое судно грабили уже по второму разу. И, надо сказать, долго не возились — быстро причалили, взяли, отошли, лавируя галсами… Впрочем, можно было и просто по течению…
— Убрать паруса! — донеслась команда.
Тут-то Никита Петрович, наконец, опомнился, схватился за весло, выгребая на середину протоки… Лоцмана тут же заметили, кто-то даже прицелился из мушкета…
— Я это! — что есть мочи закричал Бутурлин. — Эгей, эй!
Ну, слава богу — узнали.
— Никита Петрович? — свесился с кормы верзила Петруша Волк. — Ты ли? Эй вы там… спустить штормтрап!

* * *

Оказавшись наконец в капитанской каюте, Никита Петрович выкушал чарку рома и, блаженно вытянув ноги, приготовился часок-другой соснуть… Однако не тут-то было!
— Курсом зюйд-зюйд-вест торговое судно, господин капитан! — заглянув в каюту, гаркнул вахтенный.
Ну, правильно, раз уж на корабле есть капитан — ему и докладывают.
— Что за судно? Шкипер… Петруша где?
— У штурвала, господин капитан. Ждет вас, господин капитан. Вы должны решить, господин ка…
— Да хватит уже! Иду. Бегу же!
Молниеносно натянув ботфорты, Никита Петрович выскочил на палубу и быстро поднялся на корму — «на мостик».
— Курс зюйд-зюйд-вест, — передав штурвал вахтенному, доложил Петруша Волк. — Похоже, купец. Слишком уж толстый корпус. Вот… извольте взглянуть…
Приложив к правому глазу окуляр подзорной трубы, лоцман увидел невдалеке, в пяти кабельтовых, идущее параллельным курсом грузное трехмачтовое судно под синим, с золотым крестом, шведским флагом.
— Точно торговец, — не обнаружив артиллерийских портов, Бутурлин недобро прищурился и, передав трубу боцману, велел готовиться к бою.
Вздернулись паруса, затрепетали, ловя попутный ветер. Вытянутый, хищный корпус шнявы вздрогнул и рванул вперед, словно пришпоренный конь. Мушкетеры и абордажная команда в нетерпении заняли свои места, канониры подскочили к пушкам. Шнява — небольшое судно — не имела особой артиллерийской палубы — деки — и пушки располагались прямо у фальшборта. Пушек, кстати, прибавилось — стало двенадцать, видать, позаимствовали еще разок все на том же хольке. Калибр тот же, что уже и был — двенадцатифунтовки, большие, даже ежели таковые и имелись на «Красе морей», слишком уж трудно было перетащить, тяжко.
Установленные на массивном лафете с маленькими колесиками, двигавшимися по палубе в специальных пазах, пушки были прикручены к борту толстыми канатами, специально рассчитанными по расстоянию так, чтобы дульный срез орудия несколько выступал за внешнюю часть борта. Для заряжания пушку втягивали ближе к центру палубы, с чем легко управлялось три человека, ибо двенадцатифунтовые орудия весили обычно пудов шесть, не больше. Стреляли такие пушечки не так уж и часто, куда чаще палили мелкокалиберные фальконеты, установленные на специальных поворотных тумбах на носу и корме. В специальных корзинах, рядом с пушками, лежали приготовленные для боя пороховые заряды и ядра. Канониры шнявы уже вовсю орудовали банниками, готовились к бою, заталкивая в стволы и порох, и ядра.
Поймав ветер, «Святой Александр» быстро догонял торговца. Там уже заметили пиратов и поняли их намерения без всяких сомнений. На купеческом судне тотчас же подняли все паруса, пытаясь увеличить скорость. Однако куда там! Широкий корпус пинассы был вполне приспособлен для получения набольшей прибыли, а вот для боя и гонок — нет.
Шнява быстро нагоняла добычу. Вот уже поравнялись… подошли ближе…
— Как вы думаете, они будут сопротивляться? — поигрывая широкой абордажной саблей, спросил кто-то из парней.
Бутурлин покусал губы:
— Если на борту солдаты, то — да. Ежели нет, то просто попытаются уйти, в надежде на ветер.
— Одинокий корабль, — с подозрением глядя на «купца», протянул Петруша. — С чего бы? Может быть и засада!
— Может, — Никита Петрович погладил рукоять сабли — взамен потерянной на болотах шпаги, уж что нашлось. — Может, засада, а может — капитан решил пройти просто на дурака. Ни о каком пиратском флоте никто здесь не слышал… Разве что — о нас. Да и то, подумаешь, одно какое-то судно — пронесет. Раз удирают, значит, нет там никаких солдат! Точно — на дурака двинули.
— Прикажете на абордаж, капитан?
— Подождем… — Бутурлин дернул шеей и хищно прищурился. — Командуйте мушкетерами, Петр!
— Есть, капитан! — вытянулся лихой пират.
— Пока не стрелять… Ветер понесет дым, ничего не увидим… Так что ждите команды.
— Есть, капитан! Но они могут стрелять…
— Пусть… Пойду к канонирам — укажу цель.
Распустив паруса, изящное пиратское судно поравнялось с торговцем… На его борту рявкнули пушки. Так, мелкие фальконеты… Не долетев до шнявы, ядра упали в море.
— Не отвечать! Готовиться сменить галс…
— А! — просияв, догадался второй помощник — моряк, ушлый парень с какого-то карельского села, боцман. — Капитан, вы хотите…
Полезли по вантам матросы… В ожидании застыл рулевой.
— Правый галс!
Пиратское судно дернулось, накренилось и плавненько, по дуге, повернуло, подрезая «купца» и ломая ему ход…
— Огонь! — быстро скомандовал Никита Петрович.
Разом дернулись, рявкнули пушки… Окутались пороховым дымом. Разлетаясь в щепки, противно затрещал вражеский бушприт!
— Попали! — радостно закричал чумазый от гари канонир. — Попали, Никита Петрович, ага!
Ну, еще б не попасть… С пистолетного-то выстрела!
— Стоять, готовиться! Поворот оверштаг! Абордажная команда — к бою. Вымпел на мачты… Треть товара — нам.
А больше шнява и взять не могла, не такое уж и вместительное это было судно. Не для торговли и предназначалось — для разведки, охраны или вот, для быстрого нахального боя.
Судно вновь повернуло… Рассеялся пороховой дым.
— Спускают паруса, господин капитан! — с марсовой площадки, из «гнезда», громко закричали. — Сдаются!
— Знамо дело, сдаются, — довольно усмехнулся Бутурлин. — Не дураки же! Понимают — потерять треть товара все же лучше, чем лить кровь или пойти ко дну. Абордажную команду — в шлюпку… Постойте, я с вами… ага…
Кроме добычи — порох, ворвань, пенька, сложные трубчатые замки тихвинской работы — на сдавшемся корабле каперы разжились новостями. К слову — довольно грустными.
Бутурлин лично расспрашивал хозяина судна и шкипера о том, что делалось в крепости и в Ниене.
— Да ничего особенного, господин капитан. Все, как всегда. Да, все ждут суда! Там такой скандал, такой скандал, слышали? Арестован сам начальник городской стражи капитан Йохан Фельтског! Да, да — родственник помощника коменданта. Обвиняется в государственной измене и попустительстве врагам нации. Думаю, его приговорят к смерти. Повесят или, скорей, четвертуют! Так говорил сам судья — гере Карл Линдберг.
— Карл Линдберг? — изумленно переспросил Никита Петрович. — Законник Карл?
— Да, его именно так и называют…
— И когда же суд?
— Говорят, уже очень скоро. Может быть, завтра уже.

* * *

Законник Карл проживал в каменном трехэтажном доме на Средней улице, с небольшим садом на заднем дворике и выкрашенным в темно-красный цвет фасадом в три окна. Принадлежал судье этот особняк лично или было арендован — бог весть, но все жители Ниена называли сие здание — дом судьи, и никак иначе.
Облаченный в серый неприметный кафтан и черную широкополую шляпу, какие обычно носят приказчики, Бутурлин затаился у самой ограды, выжидая удобный момент и сквозь заросли азалии поглядывая на красивую юную девушку, блондинку в темно-голубом с переливами платье, качавшуюся на качелях в глубине двора.
Ага, вот и нужный момент! Служанка ушла — скрылась в доме, а судьи и не было — уехал с утра по делам. Что ж касаемо жены господина Линдберга — так та умерла года три назад или того более, с тех пор Законник Карл оставался вдовцом. Еще в доме жили верные слуги, служанка и вот, младшая дочь Кристина, особа, ввиду юного возраста еще не замужняя и довольно капризная, взбалмошная, избалованная. Кто б только видел, как она обращалась со служанкой?! Впрочем, все видели, знали, да.
— Госпожа Кристина Линдберг? — подойдя к самой ограде, Никита Петрович галантно приподнял шляпу.
— Ну я, и что с того? — отложив книжицу, скривила губы красотка. — Вы зачем здесь, по дворам, ошиваетесь? Я сейчас кликну слуг!
— О, моя госпожа… — прижав снятую шляпу к груди, Бутурлин поклонился и тут же изобразил самую радушную улыбку, на которую только оказался способен.
— Никакая я не ваша! Эй, слуги!
— Я из лавки господина Февариуса. Это у пристани, знаете… Он меня послал…
— Из лавки? — бледное, какое-то кукольное личико девушки изобразило крайнюю заинтересованность. — Послал вас ко мне? Но я ничего такого не просила.
— Ах, ну я и дурак! — Бутурлин хлопнул себя по лбу и рассмеялся. — Ну, как же я мог перепутать вас с госпожой Амалией Кренсберг! Ну да, это ж именно она просила отложить для нее китайский веер с лаковой ручкой. И, кроме веера, еще кое-что…
— Амалия просила? Веер? — пухленькие губки девчонки капризно надулись, в пустых светло-голубых глазках вспыхнули искорки интереса.
— Что же, разве господин Февариус не знает, что у Амалии Кренсберг совершенно нет вкуса?! Да ей что угодно можно отложить… Так, говорите, веер?
— И еще прекраснейшие брабантские кружева! — изогнулся в поклоне Бутурлин. — Такие, знаете, с голубоватым отливом. Очень, очень пойдут к вашим прекрасным глазам. О, там такое искусное плетение, такая тонкая нить! Сама роскошь… И недорого.
— А сколько — недорого? — Кристина нетерпеливо дернула шеей. — Ну?
— Об этом с хозяином надо разговаривать, прелестная госпожа… Впрочем… — тут лоцман горделиво выпрямился и выпятил грудь. — Я и сам открываю мастерскую… и кружева, и веера, и всякие другие подобные вещицы, знаете ли… Даже платья будем шить! Из этого… из набивной ткани… Но сам-то я как-то не очень в дамской моде сведущ.
— Вижу, что не сведущи, — хмыкнула девушка, на красивом кукольном личике ее появилась все та же гримаса, презрительная, но… уже с неким дружелюбием и явной заинтересованностью.
— И я вот хотел пригласить для консультации госпожу Амалию Крен…
— Ха! — резко оборвав лоцмана, Кристина громко расхохоталась.
Столь резкий смех вообще-то считался неприличным, и не очень-то шел такой юной деве — на вид Кристине было лет тринадцать-четырнадцать. Самое время замуж!
— Кого-кого вы пригласили? Амалию? Эту набитую дуру! Ха-ха!
— Но она же ваша подруга, кажется…
— Хм, подруга… так, общаемся иногда. Но… вы же ей не расскажете, что я ее…
— О, конечно же нет, моя госпожа! — Никита Петрович скорбно покачал головою и причмокнул. — Но она обещала прийти завтра… глянуть, посоветовать чего… Не за просто так, конечно. Я ведь понимаю, каждый совет нуждается в достойной оплате. Тем более если это совет человека знающего…
— Ну, вы нашли знающую! — отмахнулась дочка судьи. — Амалия вообще одевается, как кухарка…
— Тогда кого же мне еще спросить? Вот, если б вы согласились… У вас же бездна, просто бездна вкуса, юная госпожа. Это ж по всему видно!
— Что ж, — хмыкнув, Кристина милостиво кивнула. — Может, я и соглашусь — как попросите.
— Но… отпустит ли вас папенька?
— Вот еще! Буду я кого спрашивать. Ага! Куда идти? Говорите! Надеюсь, ваша мастерская не очень-то далеко…
— Нет, не очень… тут на лодке — совсем чуть-чуть. Госпожа Амалия говорила, что…
— Давно хотела покататься на лодке! Ну, и чего мы стоим? Веди те же меня… как вас…
— Юлиус, моя госпожа. Юлиус Брамс. О, как я вам признателен, как…

* * *

Королевский судья славного города Ниена, гере Карл Енеке Линдберг, вернувшись к вечеру домой, переоделся в длинный домашний халат китайского шелка — шлафрок и, усевшись в кресло, велел подавать ужин. Лицо его было все таким желтым и исхудавшим, как и обычно, даже темные, глубоко посаженные глаза, обычно смотревшие на мир с блеском и бодростью, несколько потухли. Устал господин судья, умаялся — слишком уж много за последнее время стало дел. Вот взять хоть этого Фельтскога, начальника городской стражи… теперь уже бывшего. Скандал, да еще какой! Используя родственные связи, проникнуть в крепость, вывести приговоренного к смерти узника… да это же черт знает что такое! Кстати, с узником — тем русским шпионом, лоцманом — как выяснилось, стражник был связан уже давно.
Влиятельный родственник предателя Фельтскога, помощник коменданта крепости Ниеншанц секунд-майор Хольберг при расследовании дела отделался лишь легким испугом. Точнее, даже и об испуге говорить было нечего, слишком уж яро вступился за него сам комендант, сэр Томас Кинемонд. Вот уж чертов шотландец! Упрямый, как тысяча дьяволов. Впрочем, шотландцы все такие.
Правду сказать, если б не генерал-губернатор Горн, так и Фельтскога пришлось бы выпустить, слишком уж многие давили на судью, причем — нагло и грубо. Но уж теперь, благодаря господину Горну и его помощнику из Дерпта, законность восторжествовала! Завтра с утра — суд, предатель будет приговорен к смертной казни и тут же повешен. Лучше, конечно, было бы четвертовать — но не стоит зря дразнить гусей, как гласит старинная пословица. Повесить, и дело с концом — законность превыше всего.
— Да, именно так! — судья побарабанил по столу тонкими длинными пальцами и велел позвать дочь. Пора было ужинать.
В младшенькой своей, Кристине, Линдберг, как говорится, души не чаял. Взрослея, девушка все больше напоминала свою покойную матушку, незабвенную супругу старого Карла, какой та была в годы юности… Ах, были ведь времена! Уж конечно, судья баловал дочь, как мог, потакая всем ее капризам. Остальные две дочки давно вышли замуж за вполне достойных господ, одна жила здесь же в Ниене, другая — в Выборге. При отце оставалась лишь младшая, да и та — год-другой, и вылетит из гнезда, выйдет замуж. Четырнадцатое лето — уж пора… Ну а пока, пока — баловать!
— Ну, где там Кристина? Пусть уже идет, стол накрыли. Ах, она, верно, в саду, баловница. Позовите!
— Юной госпожи нигде нет, — вернувшись, доложила служанка. — Ни в саду, ни в доме… Может, она отправилась в какую-нибудь модную лавку, господин судья?
— То есть как это — отправилась? — Законник Карл явно заволновался, набухшие веки его приподнялись, темные глаза округлись от наваливавшегося, готового вот-вот выплеснуться наружу, гнева. — Никому ничего не сказав?
— Так вы же знаете госпожу Кристину! Раз уж она решила, то…
— Все равно! Должны были проследить. Вот где ее теперь носит? Скоро и ночь уже… Накажу! Всех накажу непременно.
Услышав донесшиеся с лестницы шаги, судья ненадолго замолк и разочарованно скривил губы — на легкую девичью поступь эти шажищи не походили никак. Так и есть, в трапезную с поклоном вошел привратник:
— Письмо, господин судья.
— Письмо? Что еще за письмо? — гере Линдберг с удивлением вскинул брови. — Ну, давай, давай же его сюда! А вы все… вы и ищите Кристину! Ну, что стоите? Пошли! Та-ак…
Перерезав тонкий шнурок серебряным столовым ножом, судья развернул свиток…

«Ваша дочь — у нас. Не ищите. Фельтског не должен быть казнен. Тогда и увидите дочь. В противном же случае — не увидите никогда. Не делайте глупостей, господин судья. За сим остаемся — доброжелатели». 

Ничего поначалу не поняв, Законник Карл перечитал послание еще раз… и похолодел. Вот оно, началось! Любимую дочь Кристину похитили неведомые злодеи! Впрочем, такие уж ли неведомые? Ну, конечно же, это секунд-майор Хольберг! Тут и думать нечего. Надумал выручить своего родственничка, дьявол его разрази! Хольберг… Секунд-майор Хольберг… ух, гнусная морда, да как же ты посмел! Хотя… а вдруг это не он? Доказательств-то пока никаких нету… а пока их соберешь… завтра уже суд, и, если Фельтског будет казнен, что похитители сделают с дочерью? Убьют. Наверняка убьют. Самое плохое то, что совсем нет времени хоть что-либо предпринять. Поднять на ноги стражу — так кого они найдут ночью, пусть и светлой? А утром уже — суд… Нет, нет времени, совсем нет. Хотя… как посмотреть!
Вскочив на ноги, судья принялся ходить по трапезной взад и вперед, его сутулая фигура, мелькавшая в окне, вызывала страх у собравшейся в саду прислуги. Кристину-то они так и не нашли, да ничего и не узнали — ну, кого сейчас, на ночь-то глядя, спросишь? Если только завтра, ага…
Завтра суд, да, — меряя шагами комнату, рассуждал про себя Законник Карл. В конце концов, что злодеи просят? Они ведь не требуют отпустить предателя или его оправдать. Просто не казнить смертью! Всего-то… Вынести какой-нибудь другой приговор, скажем, всыпать плетей… Нельзя! Физические наказания никак нельзя применять к лицам благородных сословий, а Фельтског, увы, дворянин… Время, нужно выиграть время! Пусть вернут дочь, а там… Черт с ним, с предателем — пусть избегнет казни. Каторга! Медные рудники! Галеры! Вот наказание за предательство! Законность будет соблюдена, и никто не посмеет полоскать честное имя неподкупного Карла Линдберга! Никто и никогда.

* * *

— Вашего капитана приговорили к галерам, — на следующий день, уже ближе к вечеру, сообщил Алатырь Татарин. — Мой человек вернулся из города… Там все только об этом и говорят. Многие капитану сочувствуют — говорят, стражник он был неплохой. Многие радуются, галеры — это ведь не виселица и не плаха.
— Значит, не казнили, — Никита Петрович встал и довольно прошелся по горнице.
Бутурлин и часть его людей, прибывших со шнявы выручать незадачливого компаньона, обретались на противоположном от Ниена берегу Невы, за болотом, на небольшом хуторе, где разместился целый отряд «охочих людей» — человек сто, а то и больше — с нетерпением ожидавших подхода русского войска. Много было карелов, многих шведы обидели не на жизнь, а на смерть, сожгли деревни, убили близких и родных людей. Ну да, шведы же — «немцы», впавшие в лютерову ересь, чего же доброго от них еще ожидать?
— Самолично видел, как Йохана Фельтскога приковали к веслу на галере, — по знаку Татарина, в горницу вошел неприметный парнишка с добродушным крестьянским лицом и курносым, задорно поднятым, носом. — Да там, на пристани, много народу было. Не, не спутал — я ж гере капитана знал. Галера называется… ммм… «Густав Адольф».
— Густав Адольф? — услышав имя славного шведского короля, лоцман усмехнулся. — Громко! Ну что, надобно вернуть девицу… Так она где сейчас?
Алатырь Татарин повел плечом:
— Так с бабами нашими, на старой риге…
— Привести! — коротко распорядился Никита Петрович.
Алатырь и его парнишка вышли. Почти сразу же Татарин вернулся обратно, да, встав у порога, виновато развел руками:
— Тут это… незадача с девкой-то.
— Неужто сбежала?! — встревоженно бросил Бутурлин. — Или… не дай бог, обидели?
— Не сбежала и не обидели, — Алатырь покачал головой. — Только бабы ее отпускать не хотят. Да она и сама не хочет.
— Как это не хочет?
— Да так. Говорит, не сейчас. Позволения просит отцу письмо написать — чтоб не волновался, а ждал.
— Та-ак… — сев на лавку, озадаченно протянул молодой человек. — Вы что там с ней сделали-то, а?
— Так завлекли… Она все бабам про мастерскую твердила, мол, знает, как шляпки шить! Вот они и загорелись все, задумали завести, занять под это дело старую ригу. Девица-то эта, Кристина, ушлая! Сидит сейчас, расходы подсчитывает да будущую прибыль. И в деле сем бабам нашим без нее никак!
— Вот поди ж ты! — усмехаясь, Бутурлин пригладил бородку. — Хотя… вот ты. Алатырь, знаешь, сколько модная женская шляпка стоит?
— Эта безделица-то? — Татарин почесал затылок. — Ну, копейки две.
— А два талера не хочешь!
— Два талера!!! — Алатырь чуть было не поперхнулся слюной. — Это ж добрая нетель. Или телок! Два талера…
— А ежели с кружевной вуалью — так и все пять!
— Пять!!! Так это, господине, правильно наши бабу ее не отпускают. Пущай эти шляпы шьют! Мануфактуру заводят.
— Дочь отцу вернуть! — со всей четкостью приказал Никита Петрович. — Немедленно. Не захочет — связать и в лодку. Ну, а шляпная мастерская — дело доброе. Потом с этой Кристиной можно и еще разок переговорить. Раз уж, говорите, девка ушлая.
— Да еще какая ушлая-то, господин!

* * *

После того, как люди Алатыря увезли девчонку, Бутурлин долго не мог успокоиться — все думал, как пройдет возвращение. Все ли там гладко сложится? Не устроит ли хитрый судья какой-нибудь хитромудрой каверзы, засады?
Нет, все сложилось, как надо. Не было никакой засады, да к дому судьи Кристину и не приводили, просто высадили неподалеку от пристани, там, где проходила дозором стража.
— Да ты не сомневайся, господине. Там все гладко прошло! — перекрестившись, заверил тот самый курносый парнишка с добродушным лицом. Звали его Акимом.
— Так свеи за лодкой не проследили?
— Да не, — божился Аким. — Они на нас и не смотрели вовсе. Как девку увидали — обрадовались.
— Не смотрели, говоришь…
Никита Петрович невольно глянул в оконце — прямо к избе, что-то крича и размахивая руками, бежал Алатырь Татарин. А ведь этот человек всегда был спокоен, как старый дуб. И вот на тебе — бежал, кричал, махал руками! Что ж такое случилось-то?
— Беда, Никита Петрович! — рванув на себя дверь, с порога выпалили Алатырь. — Свеи!
— Что?!
— Целая сотня! Мушкетеры, пикинеры, факельщики. Идут к Спасскому… Ох, мыслю, сожгут село!
Бутурлин думал не долго:
— Коль такое дело, вели бить алярм! Объявляй тревогу. Выступаем на Спасское! Ударим всей силой, ага… Выбьем шведа… а там, скоро и наши…
Войско собралось быстро. Выстроились, все парни ладные, молодец к молодцу, вот только с оружием плоховато. Дюжина фитильных мушкетов всего, да с полдюжины аркебуз. Еще парочка рейтарских карабинов, да пистолетов — штук пять, пушек же и вовсе нет — вот и все вооружение. Так, больше холодное да древковое — сабли, рогатины, топоры. Еще — охотничьи луки со стрелами. Ежели по оружию судить, никак не выстоять охочьим людям против регулярного шведского войска, никак. Но то, если по оружию… а вот еще есть боевой дух!
— Построение боевое знает кто? — пройдясь вдоль шеренги, сверкнул очами Никита Петрович. — Каре там, плутонги?
Тишина в ответ. Ничего такого не ведали ополченцы. Хорошо хоть стрелять да топорами махать умели. Ну, что тут скажешь? Бутурлин только и мог, что корить себя лично — давно надобно было самочинному войску смотр устроить. Надо бы было, да… Но все как-то другие неотложные дела имелись. А теперь что уж руками махать?
— Ну, что, парни… На ходу учиться будем. В бою! А ну все… нале-во! Шагом… арш! Раз два, раз-два… левой…
Промаршировав до гати, рассредоточились, выстроились в колонну по одному, пошли дальше след в след, осторожно ступая по чавкающим в жирной грязи бревнам и валежнику. Шли осторожно, и все же пара-тройка бойцов угодили-таки в трясину, пришлось вытаскивать.
— Дым! — выбравшись на твердую землю, выкрикнул Алатырь Татарин. — Вон, как валит. Верно, свеи село подожгли.
— Все село — нет, — Бутурлин присмотрелся, нервно поглаживая бородку. — Одна изба горит. Или амбар — дыма-то маловато. Ну, что, все пришли?
— Все, господин капитан! — вытянулся Алатырь. — Выступаем?
— Нет, — лоцман покачал головой. — Сперва вышлем разведку. Сам пойду… Ну, и со мной давай кого-нибудь посмекалистее.
— Слушаюсь, господин капитан! Эй, Акимка… и ты, Мефодий… Подь сюда, живо.

В последнее время Алатырь Татарин упорно именовал Никиту капитаном, хотя, если подумать, никакого особенного воинского чина у Бутурлина не было. Он же не в полку нового строя служил, чтоб иметь европейское звание. Однако же кораблем — отбитой у шведов шнявой — командовал… Значит, правильно все — капитан.
Отобранные командиром смышленые парни — курносый Аким и длинный, с некоторой сутулостью, Мефодий — подойдя, выжидательно уставились на Бутурлина. Оба — в обычных сермяжных рубахах, однако же с трофейными кожаными портупеями-ремнями, к коим привесили сабельки и ножи. У Мефодия торчал еще и пистоль, а вот рожка для натрусочного пороха что-то видно не было, как и сумки для зарядов.
— Заряжен, — шмыгнув длинным, с горбинкою, носом, заверил парень. — А пули да порох у меня в котомочке, вона.
— Добро, — Никита Петрович кивнул. — Пистоль тоже в котомку переложи, чтоб не мешался.
— Слушаюсь, господин капитан!
— Ну, что же… Алатырь, ждите. Выставьте охранение, устройте засады. Если вдруг появятся шведы — начинайте бой. Ну а мы… Пошли, парни! С Богом.

Вечерело. Низкое солнце стекало в реку сусальным золотом. Порывы небольшого ветерка шевелили росшие у самой воды ивы и вербы. От пристани валил густой черный дым. Горели купеческие амбары. Рядом с амбарами выстроились — точнее сказать, были выстроены — угрюмые люди, со связанными руками, как видно — заложники или просто пленные, судя по одежке — приказчики и средней руки купцы.
У самой пристани покачивались на воде четыре морских баркаса, вместимостью человек по тридцать — тридцать пять. Из баркасов высаживались солдаты: мушкетеры в синих коротких камзолах и широкополых шляпах, пикинеры в кирасах и железных касках, еще и артиллеристы в темно-бордовых колетах и черных широких штанах… Пушки! Они выгружали пушки! Знаменитые шведские полковые пушки, появившиеся не так давно, во времена Густава Адольфа и изменившие весь ход многочисленных войн. Медные орудия, весившие семь пудов, могла тащить всего лишь одна лошадь, а непосредственно на поле боя с ними без особого труда управлялись трое солдат. Стреляли они трехфунтовыми ядрами и картечью… К примеру, у французов чугунная трехфунтовая пушка весила тридцать пудов и требовала четырех лошадок. Попробуй-ка такую потаскай! А все шведская медь и качество литья.
— Тюфяки… — укрываясь в кусточках, прошептал Аким. — Пушечки… А у нас ведь пушки не хуже, правда?
— Лучше, — Бутурлин прищурился и приставил ко лбу ладонь, закрывая глаза от солнца. — Лучше. Но свейские — легче. И навострились они с ними — ого-го как! Видите, мешочки выгружают?
— Уга.
— Это заряд. Сразу картечь и точно отмеренный порох. Чтоб быстрей заряжать… Ну, парни… сколько орудий насчитали?
— Всего-то четыре, господин капитан!
— Для нас и это — много, — осадил Никита Петрович. — Считайте солдат. Аким! Быстро к нашим. Пусть выступают, как можно скорей. Пока не выгрузились.
— Слушаюсь, господин капитан!
Курносый Акимка ужом юркнул в траву. Бутурлин сунул в рот сухую травинку, пожевал, задумчиво глядя на шведов и бросая быстрые взгляды по сторонам.
— Эх, знать бы, куда они пойдут… увидеть бы… Та-ак… Мефодий! — углядев что-то важное, лоцман обернулся к напарнику. — Во-он ту липу видишь?
— Высокую, за амбарами?
— Да. Умеешь по деревьям лазать?
— А то ж! — парнишка горделиво повел плечом. — За свеями оттудова проследить? Запросто!
— Понятливый, — хмыкнул Никита Петрович. — Однако же проследить — дело нехитрое. Как вот потом доложить?
— Так спрыгнуть да…
— Нет. Наблюдать за врагом ты должен постоянно. И постоянно докладывать. Как вот только?
Мефодий развел руками:
— Ну-у… я не знаю, как.
— А я — знаю, — окинув напарника взглядом, Бутурлин вдруг просиял. — Рукава от рубахи оторви…
Парнишка опешил:
— Но, господин…
— Рви, говорю. Живо! — зловеще приказал лоцман. — И слушай меня. Ежели свеи пойдут налево, к церкви — тогда привяжешь рукав во-он на тот сук… толстый такой, видишь?
— Ага.
— А ежели направо, к деревне — тогда рукав на верхушке должен болтаться! Ну, не на самой, конечно, но… Все понял?
— Понял, господин капитан!
Мефодий пробрался берегом и, скользнув за амбары, понесся к липе. Никто на него не смотрел — и без него было на что глянуть.
Выгрузкой войска и артиллерии командовал высокий худой лейтенант с длинными черными волосами, выбивающимися из-под стального с золоченой насечкою мориона. Бутурлин еще раз пересчитал солдат… Мушкетеров получилось в два раза больше, чем пикинеров, и это было плохо — огнестрельного ружия у ополченцев имелось очень и очень мало.
Ну, все правильно, чего же еще ждать? По приказу все того же короля Густава Адольфа, шведские оружейники усовершенствовали мушкет, сильно его облегчив, так, что не надобно было стрелять с сошки. Тогда же ввели и бумажный патрон, что резко увеличило скорострельность и сделало ненужным большое количество пикинеров. Теперь порох решал всё! Даже и построение армий изменилось — не терциями и квартами, а в несколько линий — шеренг. Линии пикинеров, линии мушкетеров… артиллерия. Шведы — грозный противник! Здесь их сколько? Одна рота всего, вот лейтенант и командует. Да больше тут и ненадобно — с кем биться-то? Да, с другой стороны, во всем Ниене солдат и полка не наберется, всего-то пара батальонов, фирфенлейнов по-шведски, и то это, если еще посчитать городскую стражу.
Ага, вот еще баркас! Да целая баржа!
Бутурлин досадливо сплюнул, разглядев на приближающемся судне мушкетеров «серого регимента», каждый из которых был одет в длинный черный жилет — пурпуен и широкие штаны. Из-под жилета, по протестантской моде, торчала белая рубашка с простым отложным воротником, без всякой роскоши, на ногах у всех солдат — высокие сапоги-ботфорты, на черных шляпах — серые страусиные перья.
Никаких пикинеров в этом баркасе не было, зато блестели стволами целых три пушки! Однако что же… шведы собрались разорить Спасское дотла? Разрушить, разнести в щепки? Вряд ли… зачем им село? Небось, прознали про «болотный» отряд, выследили или из своих донес кто-то, предал. Поди теперь, пойми… Да и некогда сейчас понимать — деваться некуда, биться надо! Или уходить, оставив односельчан на поругание врагам. А Спасское тогда сожгут — точно.
Ладно! Не так уж и много здесь шведов. Бог даст, справимся. Только быстрей надо, быстрей.
Скрытно покинув пристань, Бутурлин пробрался между заборами и быстро пошел на околицу, где уже и встретил своих.
— Выступаем, господин капитан, — с готовностью доложил Алатырь Татарин. — Акимка твой приказ передал.
— Там больше сотни солдат, — собрав возле себя всех десятников, Никита Петрович инструктировал воинство на ходу. — В основном — мушкетеры. А у нас пищалей — раз-два… Да! Дюжина пушек еще! Ну, думаю, артиллерию они наладить вряд ли успеют — не дадим. Ага… пришли уже. Стой! Алатырь… дай-ка трубку…
Взяв зрительную трубу, лоцман внимательно посмотрел на липу, заметив развевающиеся на ветру рукава — на толстом суку и ближе к вершине.
— Значит, двумя отрядами решили пойти, — покусал усы Бутурлин. — Обхватить село в клещи, чтоб ни один человек не выскользнул… не убежал на болота, не предупредил. Что ж — умно! Но и мы не дураки, однако ж. Идем от пристани — поглядим пушечки да ударим с тыла.
По приказу «господина капитана» ополченное воинство быстро разделилось на три отряда. Командование левым взял на себя сам Алатырь, правым — его помощник Пахом Лютоев, угрюмый чернобородый мужик со шведской портупеей и аркебузою. Арьергард же возглавил Никита Петрович. Арьергард, в любой момент готовый стать авангардом! Шведы спокойно могли переправить через Неву подкрепление, хотя бы с полсотни человек с полковыми пушками. Вот их-то и надобно будет встретить.
— Шведов нагнать, не стрелять — сразу в рукопашную! — прощаясь, промолвил Никита. — В этом наше спасение. Сами знаете, в огневом бою нам с врагом не тягаться. Все мушкеты прошу — в мой отряд.
— Да уж знаем…
— Ничего, Никита Петрович — ужо покажем свеям кузькину мать!
Недобро щурясь, Пахом Лютоев передал аркебузу небольшому юркому пареньку и вытащил из ножен устрашающих размеров саблю.
Внезапно напасть, навалиться, не дать врагам выстроиться в шеренги, выстрелить, перезарядить мушкеты. В это имелся смысл, все же силы сторон были примерно равными. Вполне можно шведов разбить, вполне! Особенно если управиться с артиллерией. Интересно, на чем они эти пушечки будут тащить? Уж точно не на себе… а лошадей на пристани что-то не было видно. Ну, так и что? Лошадок возьмут в селе, для того его и окружают! Как говорят сами шведы — реквизируют.
Не доходя до пристани, Бутурлин приказал зарядить все, что могло стрелять. Мушкеты, аркебузы, пистолеты…
— Стреляем сразу. Выбиваем всех, кто у пушек. Затем бросаем ружья… И в бой!
Азартно потерев руки, лоцман вытащил из-за пояса пистолет и, ловко натрусив пороха на затравочную полку, негромко бросил:
— Ну, парни… с Богом! Вперед!

Шведские артиллеристы в широких штанах и черных шляпах как раз возились с пушками, скатывали их с пристани, разворачивали в ожидании лошадей. Грозные стволы оружий смотрели на реку. Никто, никто из шведов не ожидал нападения тотчас же, вот прямо сейчас! Наоборот, судя по всему, они готовились выкуривать ополченцев из болот, быть может, довольно долго.
Вот и с пушечками возились неторопливо, даже боевое охранение не выставили — хотя бы кого-то из пикинеров. Вели себя беспечно, как у себя дома. Так ведь они и были дома! Можно сказать, в глубоком тылу. До русской-то границы — верст двести! Чего тут опасаться-то? Мятежники? Так они где-то в болотах прячутся. Ничего, сейчас доблестная шведская армия всех этих чертей…
— Огонь! — внезапно выскочив на расстояние пистолетного выстрела, приказал Бутурлин.
Грянул залп, сразу же выведя из строя около дюжины пушкарей. Кто-то был сразу убит, кто-то, катаясь по земле, стонал от боли.
— Атака!
Бросив огнестрельное оружие после первого же выстрела, отряд лоцмана рванул в рукопашный бой. Засверкали тесаки и сабли! Кого-то из зазевавшихся пушкарей уже подняли на рогатины…
Впрочем, шведы быстро опомнились, все же не погулять вышли. Оставшиеся в живых пушкари вовсе не бежали в страхе, а принялись яростно отбиваться — кто палашом, кто пикой, а кое-кто — и банником! Оп… так ударил — едва Акимке головенку не снес. Хорошо, парнишка оказался юркий, увернулся, присел — да и достал врага сабелькой.
Сабля была нынче и в руках Никиты Петровича. Тяжелая боевая сабля с длинным, слегка изогнутым клинком. Оружие изящное, грозное, коим можно было и колоть и рубить… все же больше рубить, чай, не шпага.
Удар, удар… искры со звоном! Палаш врага оказался крепким. А с саблей все по-другому… не так, как со шпагой… надо было приноравливаться, брать противника на «польский крест».
Когда-то, еще лет пять назад, во время смотра в Новгороде сдружился Никита с одним смоленским дворянином, тот и научил, показал, как поляки на саблях бьются. Поистине славно! Бутурлин ничего из сей доброй науки не позабыл, даже тренировал у себя на усадьбе руку.
Не позабыл, нет… руки да ноги сами собой вспоминали и боевую стойку, и крест…
Удар!
Подставив саблю перпендикулярно к вражескому палашу, Никита тут же перевернул ее лезвием вниз, чтобы палаш, соскальзывая, не поранил незащищенную руку. Гарды-то у сабли, в отличие от шпаги, почти что и не было, одно перекрестье.
Еще удар… звон, отбивка… Еще какая-то сволочь подскочила сбоку — н-на! Получи! Ага, больно! То-то…
Основной противник Бутурлина, крепенький плечистый усач, действовал палашом вполне умело и хладнокровно. По всему чувствовалось, этого парня обучали не только закатывать ядра в пушечный ствол! Он и стойку держал, и атаковал, и удары отражал очень даже ловко.
Опять второй! Ну, что ты будешь делать? Гад… молодой, тощий… Ну, на!
Желая поскорее покончить с этим занудой, Никита применил быстрый прямой удар, толкающий и не очень сильный, зато точный! Угодил, куда целил — зануде в шею! Молниеносно так — р-раз — и всё!
Такой удар обычно использовали в поединках или вот в схватке с одиночным пешим противником, но более всего — в конном бою, когда просто необходимо было наносить множество быстрых ударов в самых разных направлениях. Вот как и сейчас…
Получив удар в шею, зануда отвалил, осел наземь… и что там с ним дальше, Никиту не интересовало — основной-то его противник, усач, был вполне еще свеж и опасен. Вот снова напал! И как только хватает наглости? Нет, чтоб сдаться уже… или бежать. Не-е, не дождешься…
А мы так!
Чуть отскочив назад, лоцман нанес противнику разрубающий или так называемый тесачный удар. Отбил очередной выпад, коротко замахнулся от локтя… И разрубил противнику плечо, едва не отрубив руку!
Так-то лучше будет!
Держа окровавленный клинок наготове, Бутурлин перешагнул через упавшего врага и бросился на помощь Акиму… Впрочем, тот уже справился сам, загнав низкорослого шведа в реку.
Схватка подошла к концу, с артиллеристами управились быстро. Да их не так много и было-то.
— Что с пушками делать, господин капитан? — подбежал давно спрыгнувший с липы Мефодий.
— С пушками?
Действительно — что? Конечно, лестно захватить их… Но куда деть? Тем более сейчас их никак не использовать… На прямую наводкой не подтащить, да и так — той же картечью и своих перебьешь запросто. Все ж таки рукопашный бой. Смешались все. Кстати, не худо бы поспешить на помощь своим! Тогда надобно выставить караульных у пушек… вдруг да что?
Нет, так не пойдет, всех караулить не оставишь. А если мало часовых выставить, шведы запросто смогут пушки отбить и тут же ими воспользоваться. Риск, однако.
— А пушки — в реку! — подумав, распорядился Бутурлин. — Тащите и скидывайте прямо с причала.
Правильное он принял решение или нет — бог весть, некогда сейчас было задумываться надолго.
Поднимая брызги, полетели в реку трофейные пушки. С некоторой грустью глядя на все это дело, Никита Петрович поднял из травы брошенный пистоль:
— Ну, пошли. Поможем нашим. Мефодий… ты еще… и ты — оставайтесь здесь. Берите мушкеты.
— Господин капитан… — послышался за спиной взволнованный голос Акимки.
Лоцман быстро обернулся:
— Что еще?
— Корабли, господин капитан. Баркасы. Видать, услышали выстрелы…
— Корабли…

Бутурлин уже и сам увидел с полдесятка судов, отваливших от ниенской пристани и добравшихся уже до середины реки. Хорошо были различимы сверкавшие на солнце кирасы пикинеров и черные мушкетерские шляпы. Торчали по бортам и мушкеты, и пики… Воинство!
Черт! Вот когда пригодились бы пушки…
— Тысяча каракатиц дьяволу в пасть! — с досадою выругался Никита Петрович.
Было с чего досадовать. Сейчас бы пальнули… авось и попали бы! А не попали б, так хоть напугали.
— У церкви какие-то люди! — углядев врагов, Мефодий схватился за мушкет.
— Люди?
Бутурлин быстро повернулся… От церкви шел большой отряд… судя по одежке — свои! Ну да, вон и Алатырь Татарин!
— Не стрелять! — быстро бросил «господин капитан».
Курносый Аким улыбнулся:
— Да мы видим.
— Свеи уничтожены все, — подойдя, устало доложил Алатырь. — Кто полег, кто сбег. Пахом остальных добивает.
— Все да не все, — Никита Петрович угрюмо скривился, оглядывая израненных, перевязанных тряпицами ополченцев. — Вон, глянь-ко.
Поглядев на приближающие баркасы, Алатырь Татарин грязно выругался и предложил как можно скорее уходить опять на болота.
— Раненых прихватим и… Убитых уж похоронить не успеем.
— Да уж, — согласно кивнул лоцман. — Если еще удастся уйти.
— Оставим заслон… Эх, Никита Петрович… многовато нынче наших погибло… — Алатырь снова посмотрел на суда. — Откуда у них столько солдат?
— Верно, из гарнизона крепости…
Из-за реки, со стороны крепости, вдруг донесся гулкий пушечный выстрел. Судя по звуку, стреляло какое-то большое орудие.
Вот грянул еще один выстрел… и еще… и еще! Слышно было, как гукнули залпом мушкеты… Или, скорее, пищали? Прямо канонада целая!
— Да что там такое-то? — дернулся Алатырь Татарин.
На баркасах, похоже, тоже услышали выстрелы. Суда замедлили ход, повернули… и поспешно поплыли обратно!
— Уходят свеи-то, — командир ополченцев задумчиво почесал бороду. — Знать, стряслось что…
— Так то и стряслось, чего мы тут все дожидалися! — наконец, сообразив, что к чему, широко улыбнулся лоцман. — Наши это, Алатырь! Князя Потемкина воинство.
— Да ну! Так быстро уже?
— Так, а кому тут еще и быть-то?
Глянув на пристань, Никита Петрович махнул рукой:
— А ну-ка, пошли-ка в лодочки. Переправимся — там поглядим, что да как.
— Паром надо! — азартно потерев руки, подсказал Акимка. — Я побегу, поищу на деревне паромщиков.
— Да погодь! С паромом-то мы как-нибудь и сами, без паромщика, сладим.

* * *

Город горел. Горели подожженные верфи, горели мельницы, дома, склады. Все, что могло гореть. Даже из-за могучих стен Ниеншанца валил густой черный дым, проносился, оставляя едкий запах гари.
Бутурлин, Алатырь Татарин и еще пара дюжин человек выбрались из лодок невдалеке от крепости и сразу же увидели своих, стрельцов в густо-красных кафтанах и красных же шапках, лихо сдвинутых набекрень.
— Наши, черт побери! — возрадовался Аким. — Наши.
Стрельцы тоже заметили ополченцев. Повернулись строем, выставили вперед пищали… Грозно тлели фитили… Вот-вот выстрелят.
— Не стреляйте! — Никита Петрович вышел вперед. — Мы — свои, ополченцы.
— Сейчас поглядим, какие вы ополченцы. А ну — руки в гору! Оружие сдать.
Один из стрельцов, судя по галунам на кафтане — сотник, недобро прищурился и сплюнул:
— Поглядим… А ну, веди их, братцы, к реке…
Что-то нехорошее было в кривой ухмылке сотника, да и остальные стрельцы отнюдь не выглядели великодушными. Сдать им оружие… ага, как же! Чтоб потом повели к реке да изрубили в клочья…
— Ты чьих будешь, сотник, — положив руку на эфес сабли, нагло вопросил Бутурлин. Спросил и тут же, не дожидаясь ответа, начал кричать, как можно громче: — Молчать, холопы! Вы тут белены объелись все? Я смотрю, давно вас на конюшне не драли! Молчать, я сказал! Я — князь Никита Петрович Бутурлин! А ну, живо доложить обо мне воеводе! Что глаза пялишь, сотник? Иль я не по-русски сказал?
Сотник ошеломленно потряс головой. Стрельцы нерешительно переглянулись. Оно конечно, людишки перед ними стояли насквозь подозрительные, однако же этот вот, судя по одежке, немец, какой-то уж слишком наглый. Кричит на всех, да и ругается, как коренной русак. Наверное, можно его и того… Но не было бы худо. На тот свет отправить недолго — потом ведь не вернешь. Да и хари эти заморские, похоже, сдаваться не собираются: оружие не отдали, стоят, глазищами зыркают — чистые волки!
— Господин сотник… — один из стрельцов, молодой, лет двадцати пяти, парень с жиденькой бородой, вдруг повел стволом в сторону крепости. — Там люди какие-то! Вона, в кустах…
— Свеи!
В густых зарослях серой ольхи что-то тускло блеснуло.
— Ложись! — бросаясь наземь, громко скомандовал Бутурлин.
Люди лоцмана тут же попадали в траву, а вот стрельцы замешкались… И тут грянул залп! Стреляли из кустов, и довольно метко — да что тут было и целиться-то, с полусотни шагов? Кто-то из стрельцов погиб сразу, кто-то был ранен…
Никита Петрович осторожно поднял голову:
— Сотник, ты цел?
— Да, кажись, цел…
— Давай, пали со своими по ольховнику… А мы от реки обойдем, ударим.
— Сделаем!
Бородач оказался понятливым, быстренько провел перекличку, да тут же и приказал:
— По кустам… целься… Огонь!
Грянул пищальный залп, затрещали сбитые пулями ветки. Кто-то вскрикнул, выругался…
— Заряжай! — быстро приказал сотник.
— Интересно, сколько их? — уводя своих к реке, прикидывал на ходу лоцман. — Полроты — плутонг, или меньше… Ладно, поглядим.
Снова грянул залп — на этот раз стреляли шведы. Затем, чуть погодя, они же выпалили еще раз… а уж потом отозвались стрельцы.
Интересно, что шведы заряжали мушкеты сразу же после выстрела, безо всякой команды. Выстрелили — зарядили, изготовились, приложили фитиль — и уж тут застыли в ожидании короткого «Пли!»
— Вон они, гады, — приподнялся в траве Аким. — Не так-то и много.
И впрямь немного — всего-то пара дюжин солдат в широких штанах и длинных черных жилетах. Белые рубахи, шляпы с серыми перьями… С подобными рубаками ополченцы уже встречались, и не так и давно.
— Сейчас выстрелят… И — в бой! — вытащив саблю, Никита Петрович отдал приказ свистящим шепотом.
Снова грянул залп… И вдруг шведы, вместо того чтобы зарядить мушкеты и палить себе дальше, разом встали и, пользуясь повисшим над кустарником пороховым дымом, быстро зашагали прочь.
— Уходят!
— За ними! Вперед. Не стрелять покуда…
Со стороны крепости доносилась нескончаемая канонада, крики «ура» перемежались громом орудий и мушкетными залпами. Что там делалось? Бог весть…
Подувший с реки ветер развеял дым… Врагов поблизости не оказалось! Ну, не было их видно нигде.
— Да где же они, черти? — озадаченно повел глазами Алатырь Татарин. — В ад, что ли, провалились? Сгинули?
Востроглазый Акимка тут же показал рукой:
— Да вон они, в овражке… Ой!
То-то и оно, что «ой»! Вместо пары дюжин заметно подуставших и израненных мушкетеров «серого регимента» из оврага неожиданно вылетела конница! Отряд латных рейтар, в стальных касках, с карабинами и тяжелыми палашами, грозно сверкавшими на выглянувшем из-за облаков солнце.
— Рассредоточиться! — выхватив из-за пояса пистолет, распорядился Бутурлин. — Изготовиться… Приложить фитили! Пли!
Залп удался на славу! Правда, кавалерийскую лаву он не остановил, лишь несколько всадников вылетело из седла, да захрипела раненая лошадь. Лихие шведские рубаки неслись прямо на отряд ополченцев! Уже были хорошо видны их лица — торжествующие, ухмыляющиеся, наглые…
Враги прекрасно понимали — пешим от них не уйти! Не уйти и не спрятаться — поздно. Оставалось одно — подороже продать свои жизни!
— А ну, братцы, давайте к кустам! — махнул рукой лоцман.
Пожалуй, да. Как всегда, у ольховника почва была болотистой, вязкой — не для коней. Хоть какой-то выход… на какое-то время…
Тут вдруг снова раздались выстрелы — стреляли подоспевшие стрельцы. Молодец, сотник! Привел-таки. Правда, мало их, мало…
Завидев более грозных врагов, рейтары повернули по плавной дуге, рассредоточились и, разворачиваясь все той же несокрушимой лавою, понеслись вперед.
Тем временем ополченцы успели перезарядить орудия…
— Пли!
Пара рейтар свалилась… Пара лошадей… Ну, и все…
— Эх, что же делать-то?
А делать было нечего. Лишь погибнуть с честью, не посрамив русской земли. Погибнуть…
— Ну, братцы, держитесь!
Похоже, все уже скоро закончится… закончится смертью. Чуда не будет…
И вдруг…
Справа со стороны крепости вдруг послышались громовые крики «ура»! Затрубили трубы, грозно зарокотали барабаны. Появилась новая лава — всадники в стеганых тегиляях, с саблями, с пиками наперевес! Их вел какой-то грузный воевода — по всей видимости, боярин или даже князь. Верхом на горячем белом коне, в блестящей бандане, в высоком шлеме — шишаке, боярин несся в первых рядах. В правой руке его сверкала сабля, в левой — дымился от только что произведенного выстрела короткий пистоль. Рядом с боярином скакал такой же отряд — в шлемах и панцирях, с карабинами и палашами. Ратников было много — откуда они только взялись? Верно, выскочили из крепости… Вовремя! Вовремя… Услыхал Господь молитвы, услыхал…
Две лавы сшиблись, началась кровавая рубка… Впрочем, длилась она недолго: увидев численное превосходство врага, шведы предпочли отступить.
— Догнать! — отдав приказ, боярин повернул коня к ополченцам.
Подъехал, спешился — весь из себя дородный, с круглым щекастым лицом и густой светло-рыжей бородою, кокетливо заплетенной в две косички.
— Ну, здоров, молодцы!
— И ты здрав будь, батюшко! Благодарствуем — спас! Все б такие, как ты, были…
— Ничо…
Улыбнулся боярин, пригладил бороду со всем своим довольством… и вдруг маленькие, глубоко посаженные глазки его удивленно округлились, кустистые брови поползли вверх:
— Однако здравствуй, Никита Петрович! И ты здесь?!
— И тебе, Анкудей Иваныч, не хворать…
Узнав в спасителе давнего своего соседа и врага боярина Хомякина, лоцман не знал, что и делать. От такой встречи опешил малость, но все же поблагодарил — никуда не денешься. Правду сказать, если б не Хомякин — туго бы бутурлинскому отряду пришлось, да и стрельцам бы — несладко.
— Что это ты, Никита Петрович, в платье басурманском ходишь?
— Про то князь-воевода знает.
— Ах да, да… холопи твои при нем обретаются, отроцы… Отойдем?
— Обождите малость, — махнув своим, Бутурлин следом за боярином направился к ольховнику, заваленному трупами шведов. Ветер разносил дым, шевелил матовые остроконечные листья.
— Вот что, Никитушка, — повернувшись, хрипло молвил боярин. — Ты знаешь, и я ведаю… Мы с тобою — враги. Там, дома. Здесь же мы — вместе. Вражины тут нынче другие — свеи. Согласен со мною?..
— Тогда держи пясть! Вражду свою мы там, дома, докончим… Здесь же свеев воевать надобно, а не грызться промеж собой.
Пожал Бутурлин боярскую руку. Руку врага своего пожал. А что тут скажешь? Нынче прав был Анкудей Иваныч Хомякин. Насквозь прав!

* * *

Город горел, исходя едкими дымами. Никто уже его не защищал. Кто успел — сбежал, кто не успел — тому не повезло. Война есть война — горе побежденным! Войско воеводы Потемкина взяло и крепость, и город, и теперь, по обычаю, Ниен был отдан на разграбление ратникам — на целых три дня.
Покусывая усы, Никита Петрович шел по такой родной и знакомой Королевской улице, ныне казавшейся чужой. Тут и там вались трупы — мужские, женские, детские… женские — в основном полураздетые, а то и вовсе без одежды. Попользовались победители — такие уж были времена.
По домам обывателей шныряли озабоченно-радостные стрельцы и прочие служилые люди — тащили добро. Кто гуся, кто корзину со всякой снедью, а вот сразу четверо стрельцов, отдуваясь, выносили на улицу тяжелый резной шкаф со стеклянными вставками.
— Шкаф-то вам зачем, черти? — проходя мимо, удивленно бросил Бутурлин. — С собой-то домой не потащите ведь.
Лоцман уже был одет в стрелецкий кафтан, чтоб не приняли за шведа. С кафтаном удружил сотник — хороший человек оказался. Жалко, ранили тяжело — пуля угодила в колено. Будет ли теперь ходить? Эх, бедолага.
— Да в нем тайник, в шкафу-то, — обернувшись, пояснил один из парней. — Горницы-то у них узкие, там несподручно рубить. Вот мы и… Сейчас управимся…
— Ну, удачи вам.
— И тебе не хворать, братец.
Бутурлин искал своих. Игнатку с Ленькой. Хомякин сказал — те были при воеводе. А где нынче воевода — пока еще никто точно не сказал. Да и до воеводы ли? Когда тут такая вольница! На три дня… не так уж и много.
Где-то рядом истошно закричала женщина — Бутурлин равнодушно прошел мимо. Война есть война. Если б шведы захватили, скажем, тихвинский посад, так и они вели себя точно так же. Как уже бывало не раз. И будет еще… Победитель всегда прав! Горе побежденным…
Так-то оно так, но… А если бы здесь вот сейчас находилась бы возлюбленная Аннушка… Ее спас бы! Несомненно. Жизнь бы отдал. И Рибейруша бы спас, и доктора… увы, тех уже давно казнили. Эх… добрые были друзья.
Из крайнего — на углу — дома снова донесся крик. Истошный, женский… Такой резкий, что лоцман невольно повернул голову… и заметил валявшийся на крыльце какой-то предмет… Веер! Желтый шелковый веер с лаковой бамбуковой ручкой. На шелке черной и красной тушью нарисованы затейливые иероглифы. Веер… Тот самый… что подарил Марго… или как ее там? Да как бы ни звали…
Обнажив шпагу, Бутурлин ворвался в дом… И застыл. На столе была разложена — именно что разложена — абсолютно нагая Марго, ее белое тело украшали синяки и ссадины, изо рта доносились стоны… Какой-то осанистый мужик со спущенными штанами, пристроившись к деве, мерно дергался, остальные держали несчастную и гнусно смеялись. У самого порога лежала еще одна голая девушка — истерзанная и мертвая, с пробитой клевцом головою. Что ж… Попользовались и убили. Как вот и эту убьют… и она это, верно, если и не знает, то предчувствует — точно.
— Здорово, молодцы! — хмыкнул лоцман. — Это что тут у вас?
Дергающийся мужик обернулся… Знакомая толстая морда, заплетенная в косички борода… Хомякин!
— Никитушка! — подтянув штаны, усмехнулся боярин. — И ты здесь! Девку хошь? Тощевата правда, однако ж…
— Хочу, — отрывисто бросил молодой человек. — Я ее с собой уведу, если можно.
— Хо!
— Это служанка моя.
— А, служанка… Тогда забирай, — покладисто бросил Хомякин. — Мы себе другую найдем. Домов-то здесь много…
— Так забираю? — осмотрев комнату, Бутурлин заметил в углу рваное платье. Поднял, бросил Марго…
Анкудей Иваныч великодушно махнул рукой:
— Да забирай, забирай! Не хватало нам еще из-за девки ссориться. Да! Ты воеводу-то нашел?
— Нет еще, — вытолкнув несчастную деву, лоцман обернулся на пороге. — А что?
— Он в доме судьи. Знаешь, где это?
— Знаю.
— Ну, так погоди маленько… Нас проведешь, покажешь. Там, говорят, богатства…
— Это у Законника Карла богатство? — желчно ухмыльнулся Бутурлин. — Ну-ну… А вообще, жду. Выходите.
Выйдя на улицу, он посмотрел на усевшуюся прямо на мостовую Марго. Наклонился, встряхнул за плечи:
— Жить хочешь?
— А? — девушка словно не понимала, пришлось хлестнуть пару раз по щекам.
— Жить? Пожалуй, что и нет… незачем…
— Ну и дура. Зря я тебя выручал… Тогда пойду…
— Эй, эй… Господин! Никита! Постойте… Я… я не знаю, что мне делать теперь, куда идти?
Дрожащая, бледная, как смерть, Марго стыдливо прикрыла рукой грудь, торчащую из прорехи в платье… Ага, уже почувствовала стыд! Это неплохо.
— Пойдешь в Спасское. Найдешь лодочника… переправишься… На вот тебе деньгу — заплатишь. Там сыщешь старосту или дьячка. Скажешь, что от меня, от Никиты-лоцмана. И, самое главное, еще скажешь, что умеешь плести кружево. Настоящее брабантское кружево. Поняла?
— Ага, ага… — девушка быстро-быстро закивала. — Про кружево не забуду… Я ведь впрямь умею его плести. Ну, не брабантское… но ничуть не хуже…
— Ну, прощевай тогда. Удачи, — чмокнув девушку в щеку, Бутурлин неожиданно улыбнулся. — А тебя по правде-то как зовут?
— Бригитта.
— Бригитта… хм… Удачи, Бригитта!
— Да хранит тебя Пресвятая Дева, мой славный господин! Да хранит тебя Пресвятая Дева…

* * *

Никита Петрович заметил воеводу Потемкина еще на подходе к дому судьи. В роскошной парчовой ферязи, небрежно наброшенной поверх панциря, в высоком узорчатом шлеме — шишаке, при сабле с украшенной алыми самоцветами рукоятью, Петр Иванович деловито раздавал указания подбегавшим к нему сотникам.
— Ты, Никифор, прочеши лес… мало ли! Потом обо всем доложишь… Так… Иван Иваныч, давай-ко, милый друг, ко складам со всякой снедью… Чай, не успели еще пожечь?
— Дак, князюшко, склады-то сгорели уже. Сами же свеи и подожгли. А мы не успели.
— Плохо, что не успели, — князь сразу насупился и помрачнел. — Придется в Орешек уводить войско. Не голодовать же здесь оставаться. Да и негде — вона, развалины кругом одни да пепелища.
— Дак… а вона, тут-то, княже, дома целы.
— Так это — пока… Хоп! Кого я вижу? Никитушка! Ах, молодец — живой! Славно ты меня с планом выручил, славно… Взяли мы Канцы — как пирог разрезали! Все благодаря тебе. Ну, ну, не журись… Достоин награды! Иди, дай обниму.
Обнявшись с воеводою, Никита Петрович, улучив момент, спросил про своих слуг.
— А, посланцы твои! — наморщив лоб, припомнил Петр Иванович. — Так здесь они где-то шуруют… Да вон! Не они ли стоят?
Приметливый был князь-воевода Потемкин, с головой добре дружил, всех людей своих помнил — даже вот и совсем непотребных холопей и то не позабыл. Вот ведь память!
Они, они и стояли на углу. Игнатко и Ленька. Улыбались несмело. А, как перехватили хозяйский взгляд, подбежали, пали на колени…
— Ай, господине! Живой!
Бутурлин тоже смутился…
— Ну, вставайте. Обнимемся, что ли, ага…
Обнялися. Своеземец-помещик и холопы его верные. Как родные… Так ведь и родные — правда и есть.
В этот момент из дома судьи послышался выстрел. Все вздрогнули, повернули головы. Больше не стреляли… Только кто-то громко ругался, возился, шумел…
— Что там такое? — нахмурился князь.
Тут же и метнулись слуги, вернулись с докладом тотчас же:
— Судья, именем Карл Линдберг, насмерть застрелил славного боярина нашего, Анкудея Хомякина!
— Хомякин погиб? — Потемкин явно расстроился. — Жаль, жаль. Славный вояка был! А точно его убили-то?
— Я, княже, проверю! — вызвался Бутурлин. — Побегу.
— Давай, Никитушка. Глянь. Людишек своих возьми, эй…

Грузное тело Хомякина лежало на дощатом полу в кабинете. Вся грудь боярина была в крови, выкатившиеся глаза недвижно смотрели в небо… точней, в потолок, покрытый резными узорами. Рядом, упав на широкий объемистый сундук, навзничь лежал королевский судья Линдберг, более известный под именем Законник Карл. На шее его пролегла глубокая рана — как видно, ударили саблей, едва не отрубив голову. Конечно же, судья, как боярин, тоже не подавал никаких признаков жизни.
— Понятно, — осмотрев все, Никита Петрович взглянул на хомякинских ратников. — Кроме судьи, никого в доме не было?
— Слуги говорят, какая-то девка еще… Но мы не видали… не нашли…
— Ага, ага… — лоцман глубокомысленно покивал. — Ну, парни — давайте-ка к воеводе… А потом этот дом — ваш! Тут много чего.
Услыхав про дом, ратники явно обрадовались, даже про господина своего забыли.
— Ага, ага! Мы быстро… туда-сюда… живенько, да…
— Боярина с собой захватите!
— Боярина? Ах да…
Ушли. Убежали. Унеслись.
— Уберите это, — кивнув на труп, приказал Никита Петрович верным своим холопам.
Игнатко обернулся:
— А куда?
— Куда хотите. В сад можете, да.
Парни сноровисто взяли труп за ноги и потащили по лестнице вниз. Без всякого почтения, просто как мясную тушу. Вот вам и судья. Был судья. Когда-то. Был, да весь вышел.
— Ну, вылезай, — усевшись на сундук, молодой человек громко промолвил по-шведски. — Вылезай, кому говорю! Ах да… как ты вылезешь-то?
Встав, Никита Петрович откинул тяжелую крышку… обнаружив прятавшуюся в сундуке барышню с красивым кукольным личиком и белыми, как лен, волосами.
— Вот что, Кристина… Твой отец убит.
— Я… я знаю…
Девушка вовсе не выглядела такой уж испуганной, скорее — злой.
— Мои люди проводят тебя до реки… найдут лодку. В Спасском ты знаешь, кого искать… Знаешь?
— Тех женщин… Я поняла. Откроем шляпную мастерскую. Война войной, но не всегда же она будет. Город отстроится заново. И жить как-то надобно, да… — пухлые губки тронула легкая улыбка… тотчас же сменившаяся гримасой ненависти и боли. — Жаль отца. Он не делал никому зла и всегда уважал только закон.

— Жаль, жаль боярина, — вздымаясь на коня, с сожалением молвил Потемкин. — Экий лихой молодец был. Погрести с почестями! В храме Спасском отпеть.

В этот лень, тридцатого июня тысяча шестьсот пятьдесят шестого года от Рождества Христова, город Ниен был захвачен войсками князя Петра Ивановича Потемкина. Захвачен, разграблен и сожжен почти дотла. Пострадало полтысячи домов, не успевшие скрыться жители были убиты. Все высокое начальство — генерал-губернатор Ингерманладии Густав Горн и его помощник дерптский правитель Карл Мернер — сбежали из города при первых же слухах о появлении русского войска. Уплыли на посыльной галере… той самой, где был прикован к веслу некий Йохан Фельтског, бывший капитан и бывший лояльный подданный шведской короны… всего лишь немного контрабандист. На той же галере покинул обреченный Ниен и Антон Байс, немолодой щеголь с неприметным лицом, помощник почтенного негоцианта из Риги герра Фрица Майнинга.
Что же касаемо коменданта крепости сэра Томас Кюнемонда и его помощника — бог весть, что они делали. Да ничего толкового: ни город, ни крепость защитить не смогли — сдали.

* * *

Боярина Анкудея Ивановича Хомякина, отпев, схоронили на православном погосте при Спасской церкви. При жизни Хомякин много грешил, но воином оказался славным. При известии о его гибели плакала семья в Новгороде, немножко всплакнули слуги… и уж совсем навзрыд рыдала одна тихвинская дева — холопка. Нет боярина — убили. Кто ее теперь защитит?
Никита Петрович Бутурлин же, будучи человеком служилым, так покуда и не вернулся домой, дабы решить все свои земельные дела. Не попал пока и в Ригу — ратник на войне сам себе не хозяин. Да и о возлюбленной Аннушке, честно говоря, некогда было грустить. Как-то и вспоминал ее Никита все реже и реже… да и была ли у них любовь? Может, это просто влюбленность? Поехать бы в Ригу, встретиться, поговорить. Как там Аннушка? Вышла уже замуж за того черта купца? Или все еще считается помолвленной? А батюшка ее как? Эх, Аннушка, Аннушка… все же томило, томило сердце. Может, и вправду — любовь? Разобраться бы… понять бы… Ибо вместо Аннушки все чаще и чаще представлялась Никите некая девушка Серафима… ключница с небесно-голубыми глазами и юным трепетным телом. За кого она там замуж просилась? За какого-то богатого хромца… А вот уж нет! Погодим… посмотрим…

Через пару дней после похорон Хомякина князь-воевода Потемкин увел войско к крепости Орешек, именуемой шведами Нотебург. В Ниене же… кто спасся — тот спасся, кто уцелел — тот уцелел…
Не прошло и пяти лет, как по Кардисскому миру город вновь вошел в состав Швеции и очень быстро возродился… чтобы потом сгинуть уже навсегда, уступив место блистательному Санкт-Петербургу.